А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Одной мысли, что его могут связать узами брака, было достаточно, чтобы Фердинанда бросило в холодный пот, несмотря на теплое майское солнце.
– Почему вы так уверены, что старый граф намеревался оставить вам «Сосновый бор»? – поинтересовался он. – Помимо того, что дал обещание сделать это.
– Он сделал это, – поправила его Виола.
– Но почему он обещал вам это? Вы были его любимой племянницей или кузиной?
– Он любил меня, – заявила она со сдерживаемой страстью в голосе, сорвав сразу несколько ромашек и положив их на траву, прежде чем возобновить свое занятие.
– Это не всегда означает, что…
– И я любила его, – добавила она. – Возможно, вы никогда не любили, лорд Фердинанд, или вас не любили.
Любовь означает веру и доверие. Я доверяла ему. Верю и сейчас и буду верить всегда. Он сказал, что «Сосновый бор» должен быть моим, и я ни на секунду не сомневалась, что так оно и есть.
– Но завещание! – Он нахмурился и стал наблюдать за ее руками. – Если окажется, что он не сдержал свое слово, вам придется признать, что он обманул вас.
– Никогда! – Виола перестала плести венок и повернула голову. – Все, что сможет доказать завещание, это что кто-то подделал его, возможно, даже уничтожил. Я никогда не потеряю веру в него, потому что никогда его не разлюблю.
Фердинанд молчал, потрясенный страстностью, с которой она говорила о любви между ней и старым графом Бамбером. Боже правый, в каких отношениях они состояли?
– Это серьезное обвинение, – заметил он. – Я имею в виду, что кто-то мог изменить завещание.
– Да, – согласилась она, – это так.
На самом деле он не собирался ничего узнавать о ней.
Он не хотел, чтобы она начала значить для него больше, чем сейчас. Он и так мучился угрызениями совести. Минуту-другую он боролся со своим любопытством. Несколько выбившихся из прически завитков соблазнительно вились у нее сзади на шее.
– Вы выросли в сельской местности? – спросил он, пересиливая себя.
– Нет. – Некоторое время Фердинанд с облегчением думал, что она ограничится этим коротким ответом, но он ошибся. – Я выросла в Лондоне. Я провела там всю свою жизнь, пока не приехала сюда почти два года назад.
– Это, наверное, было настоящим шоком, – предположил он.
– Так и было, – она сорвала все ромашки, до которых могла дотянуться, – но я полюбила эту жизнь.
– Ваши родители живы? – Если они живы, почему их нет рядом с ней? Или почему она не с ними?
– Только моя мать.
– Вы потеряли отца в раннем возрасте? – спросил он.
Виола положила венок на колени, оба его конца лежали на земле справа и слева от нее. Она углубилась в выравнивание ромашек, так чтобы головки цветов смотрели вверх.
– Мама второй раз вышла замуж, когда мне было девять лет, – начала она свой рассказ. – Отчим умер, когда мне исполнилось восемнадцать, – в драке в игорном доме.
Его обвинили в мошенничестве, и, осмелюсь сказать, обвинение было справедливым. – Ее голос был лишен каких-либо эмоций.
– Понятно, – произнес он. Что еще можно было сказать? Он выиграл дом, который она считала своим, в карточной игре. Ей это должно было казаться жестокой иронией судьбы.
– Я ненавидела его, – добавила она, продолжая усердно заниматься венком. – Я никогда не могла понять, почему моя мать полюбила его.
– А вы помните своего отца? – спросил он с неожиданно проснувшимся интересом к ее жизни.
– Да. – Ее голос стал тише, словно она забыла о его присутствии, руки перестали теребить ромашки. – Я обожала его. Я всегда с нетерпением ждала его возвращения и часто выбегала ему навстречу прямо на улицу, прежде чем он входил в дом. Мама обычно ругала меня за это и напоминала, что я должна вести себя как подобает леди, а он подхватывал меня на руки и кружил, говоря, что это самая приятная встреча, о которой только может мечтать мужчина.
Она тихо засмеялась. Фердинанд сидел словно завороженный. Он чувствовал, что готов затаив дыхание слушать дальше, но опасался, что она замолчит, когда вспомнит, кому рассказывает об этом.
– Когда мама с отцом разговаривали, он обычно сажал меня на колени, – продолжила она свои воспоминания. – Я терпеливо сидела, зная, что придет и моя очередь. И даже когда он не обращал на меня внимания, я чувствовала свою полную безопасность в его присутствии и вдыхала запах его любимого табака. Он рассеянно играл моими пальцами, и его руки были большими и надежными, способными выполнить любую работу. Когда же он обращался ко мне, он внимательно выслушивал все мои незначительные новости, словно в мире не было ничего интереснее, и часто просил меня почитать что-нибудь из моих детских книг. Иногда он сам читал мне, часто меняя слова в моих любимых сказках, а я негодовала и поправляла его. Потом я стала замечать, что он подмигивает маме. Он называл меня своей принцессой. Но он умер, когда мне не исполнилось и девяти лет. Детская идиллия закончилась.
Фердинанд не знал, почему ему так грустно слушать ее, ведь это было так давно.
– Очень важно, чтобы тебя любили в детстве, не правда ли? – заключил он.
Виола взглянула на него.
– Вас, должно быть, любили, – заметила она. – У вас были оба родителя, ведь так? И брат, с которым вы могли играть. И еще сестра…
– В детстве мы воевали друг с другом так жестоко, как могут только Дадли, – сказал он с усмешкой, – но мы становились союзниками, как только появлялся посторонний, пытающийся терроризировать нас. А такие были всегда – как правило, учителя, иногда лесник или деревенский староста, которые по какой-либо причине вызывали наш гнев.
– У вас был большой сельский дом, в котором вы выросли, и родители, которые любили вас и друг друга, – сказала Виола.
«Что за наивное предположение?» – подумал Фердинанд.
– О да, они любили друг друга так, что, когда один из них находился в родовом имении Актон-Парк, другой оставался в Лондоне. Потом они менялись местами. Они редко проводили больше пары часов в компании друг друга. Однако, полагаю, они провели эти несколько часов вместе по крайней мере трижды за свою супружескую жизнь. Иначе брат, сестра и я никогда не появились бы на свет, – усмехнулся Фердинанд.
Виола аккуратно соединила концы своей цветочной цепи.
– У них были вполне цивилизованные отношения, – пояснил он, – характерные для семейных пар высшего света.
– Как вы циничны, – заметила она. – Вас ранила их отчужденность?
– Ничего подобного! Мы всегда были счастливы, когда отца не было дома. Он был столь же изобретателен, как и все мы, поэтому его нельзя было обмануть. И избежать березовых розог, которые он хранил в кабинете. Единственное, за что я ему благодарен, это что мой брат был его любимцем и поэтому его пороли чаще, чем меня.
– Ваша мать была добрее?
– Наша мать томилась, находясь с нами, – признался он. – Или же ее тяготила сельская жизнь. Мы не часто ее видели – по крайней мере мои брат и сестра. Я был ее любимцем. Когда я подрос, она часто брала меня с собой в Лондон.
– Должно быть, вы любили эти поездки?
Он ненавидел их. Они привели к тому, что он рано утратил детскую наивность. Ему казалось, что он давно знал, что его отец содержал любовниц. Каким-то образом он понял, хотя думал, что Трешем и Энджи ни о чем не подозревали, что бедная родственница, проживавшая в коттедже Дав в их имении, была вовсе не родственница, а одна из любовниц отца. Именно поэтому им не разрешалось навещать ее, хотя коттедж находился у подножия их любимого поросшего деревьями холма и неподалеку от пруда, где они купались летом, несмотря на строжайший запрет.
Пока Фердинанд не попал в Лондон вместе со своей обожаемой матерью, он не знал, что у нее тоже были любовники – легионы дамских угодников, собиравшиеся в гардеробной понаблюдать за самыми интимными моментами ее туалета, перед тем как сопровождать ее на все вечера и светские рауты, которыми изобиловал лондонский сезон, а также несколько фаворитов – с ними она делила постель, правда, не в своем доме. Его мать никогда не была вульгарной.
Он рано узнал, что неверность в браке – как мужей, так и жен – была нормой в высшем свете. Клятвы, которыми обменивались женихи и невесты во время венчания, были притворством. В основном браки заключались в финансовых и династических интересах сторон.
Фердинанд не хотел ни того, ни другого. Сама идей брака вызывала у него отвращение. И в отличие от наивной, доверчивой мисс Виолы Торнхилл он не верил в любовь и верность. О, он любил своего брата Трешема, его жену и детей. Он любил Энджи, и ему даже нравился ее муж Хейуорд. Но любил не слепо, как это происходило с мисс Торнхилл. Возможно, после того как она утратит свои иллюзии, у нее ожесточится сердце и она научится не доверять никому, кроме себя.
– Да, любил, – ответил он на ее вопрос.
После этого, похоже, им больше нечего было сказать друг другу. Фердинанд сидел и смотрел на нее. Он был зол на себя. Он искал ее, чтобы поговорить о ее будущем и окончательно договориться об отъезде. Вместо этого они вспоминали детство. Дул легкий ветерок и играл с короткими завитками у нее на шее. Он почувствовал абсурдное желание убрать их и коснуться губами ее шеи, но тут же подавил его.
– Что вы намерены делать с этим венком? – спросил Фердинанд, поднимаясь с земли.
Виола посмотрела на него так, словно только что заметила. Он протянул ей руку и помог подняться. Затем взял у нее из рук венок и возложил ей на голову.
– Моя милая поселянка, – пробормотал Фердинанд и наклонился, чуть не поцеловав ее в губы. Он тут же резко вскинул голову, но было уже поздно. Он вел себя как полный идиот в этот короткий бездумный миг.
На ее щеках появился румянец, а глаза засверкали. Внутренне сжавшись, он ожидал, что сейчас она отвесит ему звонкую пощечину, которую он вполне заслужил. Фердинанд даже не собирался защищаться, потому что явно поступил не так, как следовало.
Но Виола не подняла на него руку.
– Лорд Фердинанд, – холодно сказала она, и ее голос слегка дрожал, – возможно, у вас есть права на «Сосновый бор», но я не часть сделки. Я никому не принадлежу, кроме себя самой. Я уже говорила об этом, но хочу повторить, если вы не поверили мне в первый раз. Я никому не принадлежу.
Она повернулась и пошла прочь, но не по вьющейся вдоль реки тропинке; она пересекла ее и начала подниматься по крутому склону, пока не исчезла из вида.
«Дьявольщина», – подумал Фердинанд. Что на него нашло? Он пришел с намерением проявить твердость, напористость, избавиться от этой женщины, а закончил тем, что чуть не поцеловал ее и наговорил такого, что и вспоминать не хотелось.
«Моя милая поселянка». Каждого отдельно взятого слова было достаточно, чтобы морщиться целую неделю. Но, Боже, она буквально преображалась на глазах: то это была увенчанная венком из ромашек сельская девушка, то ледяная недоступная леди.
Неожиданно ему захотелось стать безжалостным, с железной волей человеком, каким в подобной ситуации стал бы Трешем. При его характере женщина уехала бы еще вчера, а сегодня он бы уже забыл о ней.
Как, черт побери, избавиться от нее?
Фердинанд отправился назад по тропке вдоль реки, испытывая острое недовольство от того, что не только ничего не решил, но и усугубил свои проблемы. Ему требовалось присесть где-нибудь и спокойно подумать пару часов. Нужно составить план и затем неукоснительно следовать ему.
Но как только он зашел в дом, он понял, что это ему не удастся – по крайней мере в ближайшее время. Холл был заполнен людьми, которые повернули головы в его сторону и выжидающе уставились на него.
– Джарви? – Фердинанд заметил в толпе дворецкого и вопросительно поднял брови.
– Мистер Пакстон ждет вас в библиотеке, милорд, – сообщил ему дворецкий. – И здесь еще несколько человек просят принять их.
– Пакстон?
– Управляющий «Сосновым бором», милорд, – объяснил Джарви.
Фердинанд оглядел молчаливых людей, ожидавших аудиенции у него, и направился в сторону библиотеки.
– Тогда мне лучше безотлагательно встретиться с ним.
* * *
Виола шагала по дороге, пока не почувствовала, что успокоилась и может рискнуть с кем-либо встретиться. Она разговаривала с ним, словно с другом. Она позволила ему поцеловать ее. Да, она позволила это. Каким-то образом она знала, что это произойдет, когда он взял из ее рук венок и возложил его ей на голову. Виола могла бы остановить его, но не сделала этого. Все то время, что он сидел рядом на траве, она сопротивлялась его привлекательности, действовавшей на ее дыхание, биение сердца, нервы.
Ей не хотелось признавать, что она находила его неотразимым. Ей хотелось возненавидеть его, и она действительно его ненавидела.
Виола сосредоточилась на полученном утром письме, рука сжала его в кармане платья. Ответ снова был – нет.
"Мы очень признательны за твое любезное приглашение, – писала ее сестра Клер. – Ты должна знать, как мы мечтаем вновь увидеть тебя после столь долгой разлуки.
Два года – слишком большой срок. Мама просила меня выразить наше глубокое сожаление и объяснить, почему мы не можем приехать повидаться с тобой. Она считает, что мы слишком многим обязаны нашему дяде, особенно теперь, когда он проявил такую щедрость и послал Бена в школу. Она чувствует, что должна остаться в Лондоне и помогать ему, насколько это возможно. Но она ужасно скучает по тебе. Виола, как и все мы".
Виола чувствовала себя глубоко несчастной. От одиночества не спасала даже ее активная деятельность и добрые отношения с обитателями «Соснового бора».
Они никогда не приедут. Почему она продолжает надеяться, что они навестят ее?
Когда Виола впервые приехала в «Сосновый бор», она лелеяла мечту, что ее мать смирит свой гнев и забудет неприятную ссору из-за того, что она приняла подарок от графа, надеясь, что мать поселится с ней и привезет с собой Клер и близнецов, Марию и Бенджамина. Однако ее мать еще не была готова простить ее, по крайней мере настолько, чтобы приехать сюда.
У мамы и детей – хотя Клер было уже пятнадцать, а близнецам по двенадцать – не было собственного дома.
Отчим Виолы умер, когда ей исполнилось восемнадцать, и не оставил семье ничего, кроме долгов, которые заплатил дядя Уэсли, брат матери. Он взял их всех к себе, и с тех пор они жили на постоялом дворе.
«Я теперь работаю, – продолжала читать письмо Виола. – Дядя Уэсли показал мне, как вести бухгалтерские книги. Он сказал, что теперь, когда мне исполнилось пятнадцать, он может позволить мне обслуживать посетителей в баре гостиницы. Я рада работать для него, но чем мне действительно хотелось бы заниматься, это служить гувернанткой, как ты, Виола, и помогать семье из своего заработка».
Они гордились ею – мама и дядя, – вспомнила Виола.
Дядюшка Уэсли был разочарован, когда она объявила, что покидает гостиницу, но он понимал ее желание помочь семье. Два года назад ее мать не могла понять, почему она так легко оставила респектабельное, хорошо оплачиваемое место гувернантки и приняла подаяние графа. Подаянием мать называла имение «Сосновый бор».
«Так приятно помогать, – писала Клер. – Дядюшка Уэсли действительно очень щедр. Обучение Бена стоит больших денег, а еще он купил новые книги для Марии, по которым мама ее учит, она гораздо способнее меня в ее возрасте, и новую одежду для нее. Он купил мне новые туфли, хотя я еще не сносила старые».
Только дядя Уэсли знал, что деньги на образование Бена и многие другие дополнительные расходы семьи поступали благодаря ренте от «Соснового бора».
Он не хотел участвовать в обмане и присваивать себе чужие заслуги, но Виола умолила его молчать. Мать не приняла бы ничего, что исходило из «Соснового бора», однако Виола не могла не помогать семье. Клер, Бен и Мария заслуживали достойной жизни.
«Буду счастлива, дорогая Виола, – заканчивалось письмо, – повидаться с тобой. Поскольку мы не можем приехать в „Сосновый бор“, может быть, ты навестишь нас в Лондоне? Пожалуйста!»
Но Виола не могла заставить себя вернуться туда. Одна мысль об этом вызывала у нее содрогание.
Расстроенная встречей с лордом Фердинандом и огорченная письмом, Виола поддалась редкой минуте жалости к себе. У нее защипало глаза, и она решительно сглотнула.
Она очень скучала по своей семье. Виола не видела близких уже два года с момента той ужасной ссоры с матерью.
Единственным утешением ей служило то, что она могла помогать родным, пока жила здесь. Но что ждет их дальше, если «Сосновый бор» больше не принадлежал ей?
Как она сможет содержать даже себя?
Шагая к дому, Виола старалась не поддаваться панике.
Как она ненавидела лорда Фердинанда! Он пытался отнять у нее не только «Сосновый бор». Он лишал ее всего. И как она ненавидела себя за то, что мирно беседовала с ним на берегу реки, вместо того чтобы всем своим видом и поведением показать, что он для нее не существует.
Виола могла бы войти в дом через заднюю дверь. Это был ближайший вход со стороны дороги, но она специально обошла дом и приблизилась к парадной двери.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33