А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Все эти мысли одна за другой приходили мне на ум. Меня не покидало убеждение, что никто иной как таинственный доктор Дамиен первым толкнул моего мужа на скользкий путь – этот подлец хотел посмотреть, какое воздействие оказывают найденные им лекарства на людей. Он желал изучить их якобы во благо человечества!.. Но его стремление к знанию было неотделимо от жестокости – он совершенно не задумывался над тем, скольких людей он при этом погубит. Погубит так же, как он погубил Обри…
Амелия как-то намекнула мне, что я должна быть начеку. Именно так я и поступила бы, если бы он вздумал явиться сюда. Но скоро я буду далеко отсюда, рядом с моим отцом.
Слава Богу, эта ужасная ночь подошла к концу. Вот и Джулиан проснулся и требует, чтобы я спела ему его любимые песни, и прежде всего «Спелую вишню». Но в это утро из меня явно получилась никудышная певица.
Понемногу приходя в себя, я решила обдумать сложившуюся ситуацию. Надо сообщить Обри о моих намерениях и попросить не пытаться мне помешать. Вообще-то я была уверена, что он и не будет этого делать – в его глазах видны были презрение и ненависть ко мне. Обри должен был чувствовать стыд и, я уверена, чувствовал его, когда не находился под влиянием наркотиков.
Позже в это же утро он зашел ко мне. Я уже упаковала самое необходимое и собиралась уехать дневным поездом, который отходил от станции в четыре часа.
Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга, затем я увидела, что его губы скривились. Мое сердце упало. Было очевидно, что он намерен держаться в своей обычной язвительной манере, а холодное отвращение, ясно читавшееся в его глазах, привело меня в ужас.
– Итак, – начал он, – что ты хочешь сказать?
– Я уезжаю.
Он поднял брови.
– И это все?
– Этого вполне достаточно.
– Ты вела себя не слишком вежливо. Ворвалась как фурия туда, куда тебя никто не приглашал… а затем выбежала, не говоря ни слова.
– Чего же ты ждал от меня?
– От тебя, такой спокойной, уравновешенной – разумеется, ничего. Почему ты не хочешь переступить нравственные запреты? Почему не хочешь присоединиться к нам? Я обещаю, ты испытаешь такое наслаждение, о котором не могла даже мечтать.
– Ты, наверное, сошел с ума!
– Это самое волнующее чувство из всего, когда-либо испытанного мною.
– Ты находишься под влиянием наркотиков. Ты просто не в себе! Давай не будем больше обсуждать эту тему. Я уезжаю сегодня днем.
– А я хочу говорить об этом! Знаешь ли ты, что когда я женился на тебе, я думал, что ты смелая женщина… Я не мог даже предполагать, что ты так боишься жизни.
– Я не боюсь.
– Конечно, боишься! Ты находишься в плену условностей, настоящая пуританка, ханжа! Вскоре после женитьбы я понял свою ошибку. Я собирался научить тебя наслаждаться тем, чем наслаждался сам. Мне казалось, что будет интересно наблюдать, как ты меняешься. Но вскоре я понял, что ты никогда не сможешь отбросить условности своего воспитания.
Он громко засмеялся.
– Иногда в Венеции мне казалось, что я смогу стать таким, каким ты меня воображала. Наверное, тогда я был просто сумасшедшим. Может быть, любил тебя… тогда. Но мне было необходимо возбуждение! Я не могу жить как обычный человек, с тех пор как узнал возможности того…
Я перебила мужа:
– По-моему, мы прекрасно поняли друг друга. Мы оба совершили самую страшную ошибку, которую только могут совершить два человека. Но это все еще поправимо. Ты принимаешь опиум – куришь или принимаешь его в какой-нибудь другой форме. Сейчас это не имеет никакого значения. Возможно, ты не брезгуешь и другими вредоносными веществами. Я знаю о твоих шашнях с молодей няней. Я знаю, что происходит в этом ужасном месте, и хочу быть от всего этого как можно дальше.
– Если бы ты была добродетельной женщиной, какой хочешь казаться, то бы слушалась своего мужа. В этом состоит первая обязанность жены.
– При подобных обстоятельствах? Не думаю. Мой долг – уехать отсюда и забрать с собой моего ребенка. Он посмотрел на меня с сардонической улыбкой.
– Ах, Сусанна, – сказал он наконец, – ты иногда вызываешь у меня невольное восхищение. Такая уверенная в себе, такая значительная… Если бы ты только согласилась предпринять небольшой эксперимент…
– Эксперимент? Ты хочешь сказать, стать такой же, как ты и твои развращенные друзья?
– Кто знает… – задумчиво ответил он.
При этом его лицо несколько смягчилось, и я подумала, что он вспоминает наши первые дни в Венеции. Теперь я понимаю, что тогда он не притворялся он и в самом деле разделял мое восторженное отношение к этому чудесному времени. Теперь я повзрослела и осознала то, чего не понимала тогда – что нельзя разделить всех людей только на две категории – плохих и хороших. И у самых плохих бывают иногда добрые побуждения, а самые достойные могут порой совершать и недостойные поступки. Но в то время я была так молода, так прямолинейна и в то же время так напугана! Кроме того, я ведь была матерью, и моей первой мыслью была тревога за моего ребенка. Обри же представлялся мне слабым человеком, подверженным опасной, губительной привычке, которая мало-помалу разрушала его жизнь и, несомненно, разрушит не только мою, но и жизнь нашего сына, потому что у моего мужа не хватит сил побороть свою преступную слабость. В те минуты я просто ненавидела его. Вся моя былая любовь к нему умерла, и началось это в ту жуткую ночь в Венеции. А может быть, эта любовь изначально была слишком хрупкой. Очевидно, так часто происходит с юными девушками – они влюбляются – или воображают, что влюбляются – в первого же смазливого молодого человека, обратившего на них внимание. Они страстно желают быть любимыми. Это кажется таким восхитительным – замужество, дети… В их представлении, это составляет основу идеального существования. Теперь же все предстает передо мной в ином свете. Моя любовь к Обри была слишком поверхностной – ведь если бы я любила его сильнее, то решилась бы остаться и помочь ему побороть это пагубное пристрастие.
Нет, конечно, я не любила Обри. С рождением ребенка я познала истинную сущность другой любви – материнской.
Мы опять помолчали.
– Ну что ж, – сказал наконец Обри, – теперь по крайней мере можно назвать все своими именами.
– Эта ночь, – отозвалась я, – эта ужасная ночь в Венеции…
Он рассмеялся.
– Да, то была ночь откровений… тогда я понял, что женился на ханже… на женщине с непоколебимыми взглядами, погрязшей в условностях. Мне стало ясно, что она никогда не пойдет за мной туда, куда я хочу. А ты, наверное, решила, что вышла замуж за чудовище.
– Значит, ты все тогда осознавал! – упрекнула я его. – Ты придумал, что бандиты ударили тебя по голове, что на тебя напали. На самом деле ты был у Фрилингов!
– Наконец-то ты начинаешь кое-что понимать, не так ли? Разумеется, на меня никто не нападал. Я придумал эту историю, вспомнив о мужчине, которого на наших глазах вытащили из канала. А потом ты нашла мой кошелек, помнишь? С моей стороны это было беспечностью. Но и ты могла бы тогда догадаться обо всем.
– Ты виделся с Фрилингами и устроил с ними одну из твоих бесконечных оргий. Теперь-то я все отлично понимаю! Тебе не было никакого дела до того, что я буду беспокоиться, ожидая тебя в палаццо и воображая всякие ужасы, которые могли с тобой случиться.
– В такие минуты трудно думать о чем-либо. Но теперь тебе нужно переступить через нравственные преграды, ты должна попытаться…
Я гневно покачала головой.
– И наверняка там был этот сатана, твой доктор Дамиен! Это ведь он привел тебя домой, не так ли? А эта история о том, как ты лежал в хижине, а он тебя спас… Ложь, все это сплошная ложь! Фрилингам пришлось покинуть Индию именно из-за этого. Моя айя пыталась предостеречь меня. Как было бы хорошо, если бы она не служила у Фрилингов… а я не встретила тебя.
– Интересно, сколько разочарованных жен уже бросали в лицо своим мужьям подобные слова? То же могли бы сказать и мужья. Тебе бы надо было остаться в пещере вчера ночью. Мы посвятили бы тебя в тайну моего клуба адского огня. Что ты об этом думаешь? Ты ведь уже как-то столкнулась с этим, правда? Ты нашла дверь, но она была заперта. А ты помнишь тот день в галерее, когда я рассказал тебе о Гарри Сент-Клере? Иногда мне кажется, что я – это Гарри, родившийся сто лет спустя. Я так похож на него!.. Тебе ведь нравятся рассказы о прошлом, не так ли? Тогда послушай историю нашего дома. Этот храм под холмом построил Гарри. Я нашел его еще мальчиком. О нем сообщалось в одном старинном документе. Мне удалось открыть дверь. Потом, когда я учился в университете, я приказал сделать для нее новый замок. Там собирался тесный круг моих друзей. Построил же сэр Фрэнсис Дэшвуд свой храм в Медменхэме, почему бы Гарри не устроить свой здесь?.. Только подумай – сто лет назад Гарри и его кружок занимались почти тем же самым, чем мы занимаемся сейчас! История повторяется. Страшно интересно, ты не находишь? Как видишь, во всем этом нет ничего нового. Возможно, правда, мы несколько увлеклись наркотиками. Хотя и Гарри их употреблял. Это так восхитительно! Когда человек находится под воздействием наркотиков, нет ничего – или почти ничего, – что он не мог бы сделать. Я могу тебе сказать…
– Пожалуйста, не надо! – запротестовала я. – Я не хочу ничего слышать.
Посмотрев на мужа в упор, я спросила:
– А что ты скажешь о ребенке Амелии? Он изумленно уставился на меня.
– Ты сказал, что встретил ее в городе. Зачем? Это очевидно – затем, чтобы привезти ее домой, а по дороге слегка перевернуться. Конечно, карета бы не пострадала, а Амелия лишилась бы ребенка. По крайней мере, попытаться стоило.
Он не произносил ни слова. В ту минуту мне почудилось, что это опять тот прежний Обри, каким он был в начале нашего знакомства. В его глазах читалось искреннее раскаяние.
– Мне следовало бы догадаться, – сказала я.
– Да, так случилось, – заторопился он. – Но такие вещи случаются сплошь и рядом. Я не собирался…
– Зачем же тогда ты поехал встретить ее? Конюх должен был привезти ее. Ты все это подстроил нарочно!
– Но у нее все время случались выкидыши. Она потеряла всех своих детей. Любой пустяк…
– И поэтому ты решил устроить… этот пустяк.
– Но послушай, так случилось! Такие вещи случаются. Зачем ворошить прошлое? Все позади.
– Мне осталось сказать тебе только одно, – продолжала я. – Сегодня днем я уеду из этого дома.
– И куда же ты поедешь?
– К отцу, разумеется.
– Понятно. Тебе, так строго придерживающейся условностей, не стоит совершать таких безумных поступков.
– Я забочусь не об условностях, а о приличии. Я не хочу, чтобы мой ребенок вырос в таком ужасном доме.
– Значит, ты предполагаешь забрать моего сына из его дома?
– Ну конечно, он поедет со мной!
Он медленно покачал головой. Остатки прежнего Обри окончательно исчезли. На его устах играла улыбка, при виде которой меня сковал страх. То, что он потом сказал, лишь подтвердило мои опасения.
– Ты, кажется, делаешь вид, что я не играл никакой роли в рождении этого мальчика. Но дело обстоит совсем не так, и любой суд скажет тебе об этом.
Я в ужасе уставилась на мужа. Он отлично понял охватившие меня чувства и продолжал:
– Ты, разумеется, можешь уехать отсюда, но ты не можешь забрать с собой моего сына.
У меня пересохло во рту. Я всем своим существом ощущала угрозу, исходившую от Обри.
– Так ты поняла? – продолжал он. – Можешь ехать куда тебе угодно. Конечно, к женам, решившим оставить своих мужей, свет обычно относится неблагосклонно, хотя некоторые все же отваживаются на этот неразумный поступок. Но забрать моего сына ты не сможешь.
– Почему ты все время называешь его «своим» сыном? – вскричала я. – Он ведь и мой тоже!
– Он наш, – согласился он. – Но я его отец. Наш мир, дорогая Сусанна, – это мужской мир. Я уверен, что такая мысль уже приходила в голову такой разумной женщине, как ты. Если ты уедешь и заберешь сына с собой, я скоро верну его на его законное место. Об этом позаботится суд.
– Но ты не любишь его!
– Он мой сын. Это его дом. Все здесь когда-нибудь будет принадлежать ему – и дом, и поместье, и даже храм. Все это станет его собственностью. А пока он будет воспитываться в этом доме. Я на этом настаиваю.
– Ты не можешь быть таким жестоким! Ты не можешь забрать у меня мое дитя!.
– Но ведь не я предлагаю нам жить врозь. Все, что ты должна сделать, – это остаться здесь. Я не прошу тебя уехать, а если ты все-таки решишься на это, ребенок останется со мной.
Я просто онемела. Было очевидно, что он победил. Обри продолжал:
– Ты совершенно монополизировала ребенка. Ты не даешь мне общаться с ним. Он почти не знает своего отца.
– Потому что этот отец так занят своими разнузданными оргиями, что у него совсем не остается времени на ребенка!
– Да кто в это поверит?
– Я знаю, что это правда!
– С твоим мнением никто не будет считаться. Если ты хочешь уехать, если хочешь устроить скандал и навлечь позор на седины своего отца, если хочешь опозорить отца твоего ребенка, тогда, конечно, уезжай. Я не собираюсь удерживать тебя здесь силой. Но позволь сказать тебе одну вещь – если ты попытаешься увезти моего сына из его законного дома, я позабочусь о том, чтобы вернуть его. Этого потребует суд, и тебе придется подчиниться закону.
– Ты забываешь, что я о тебе знаю. Наверняка ни один суд в мире не позволит, чтобы ребенок рос в доме, где происходят дикие оргии, где его отец предается любовным утехам со служанками…
– Моя дорогая, это случается сплошь и рядом. И потом, все это еще надо доказать. А я сделаю все, чтобы ты не смогла ничего доказать. Если ты готова потерять сына – что ж, тогда действуй так, как ты решила. Но ведь суд может объявить тебя безумной, больной женщиной с воспаленным воображением. Это я тоже могу устроить! С этими словами он повернулся и вышел из комнаты. Итак, я поняла, что отныне пленница в этом доме. Меня здесь удерживает то единственное, что препятствует моему освобождению.
То, что мой муж сказал о законе, – правда. Он все рассчитал: потерять сына – на это я никогда не пойду. Я пребывала в состоянии крайней нерешительности, заявление Обри было совершенно категорично, он не позволит мне взять Джулиана с собой. Это не означало, что моему мужу нужен ребенок сам по себе – просто это был его сын и наследник, которой должен был воспитываться в поместье. Мне также пришло в голову, что таким способом он намеревался отомстить мне.
Теперь я понимаю, что Обри испытывал ко мне смешанные чувства. Он ненавидел меня, но в то же время в глубине его сердца оставались крупицы былой любви. Он, несомненно, когда-то был в меня влюблен. Медовый месяц, проведенный нами в Венеции, оставил в его душе те же теплые воспоминания, что и в моей. Но пагубная страсть к наркотикам оказалась для него слишком сильной. Он хотел, чтобы я полностью разделяла его чувства, а когда я отказалась и ясно дала понять, что презираю его, он возненавидел меня.
Моим самым горячим желанием было выбраться отсюда. Это представлялось таким простым – уйти из дома вместе с Джулианом. Как же я ошиблась в своих расчетах!
Все последующие дни прошли как под пыткой. Джулиан стал мне еще дороже. Как будто это было возможно! Если нас разлучат, его сердце будет разбито так же, как и мое. Одно было совершенно ясно – я перенесу что угодно, но ни за что не расстанусь с моим ребенком.
Мне хотелось бы уехать и пожить немного с отцом, но теперь, после происшедшей между нами сцены, я понимала, что Обри не позволит мне взять Джулиана с собой. Если я захочу навестить Амелию – а она неоднократно приглашала меня, – мне тоже придется ехать без Джулиана. Ясно, что Обри никогда не разрешит мне забрать ребенка из Минстера, так как будет опасаться, что я оставлю мальчика у себя.
Миссис Поллак с тревогой наблюдала за мной.
– Простите, что я так говорю, мадам, но вы сами на себя не похожи, – сказала она мне однажды.
Я заверила ее, что со мной все в порядке, я старалась вести себя так, как будто ничего не произошло. Обри я по возможности избегала, но иногда, когда мы все-таки встречались, он окидывал меня презрительным взглядом, ясно давая понять, что считает себя победителем в нашем споре.
Прошло две недели. Ни разу с тех пор мне не доводилось пережить подобное отчаяние. По ночам я лежала без сна и строила фантастические планы. Они казались мне вполне реальными, и только при безжалостном свете дня я понимала, что они неосуществимы.
Ни о чем другом я была не в состоянии думать, и когда однажды миссис Поллак сказала, что мне не следует ездить в город, я не придала этому никакого значения.
– Случилось несчастье с дочерью торговца льном. Говорят, что это холера. Тут уж кто угодно испугается! Все ведь помнят эпидемию, случившуюся два года назад.
– Ну конечно, прекрасно помню, – сказала я. – Это было ужасно!
– Говорят, что в Англии и Уэльсе уже умерло больше пятидесяти трех тысяч человек, – продолжала миссис Поллак.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54