А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Одна без другой не может существовать.
Глава 17
Нелегким делом было стоять на запятках мчащегося экипажа, изображая из себя две фигуры из немецкого фарфора, проносящиеся как ангелы небесные над грязью и отбросами лондонских улиц.
И все же, когда утром следующего дня – то есть во вторник, 14 апреля, – два выездных лакея направлялись в конюшню, Джек Мэггс, не дожидаясь инструкций, сам встал на свое место на запятках; он не попросил кого-либо показать ему, как чуть посвободнее согнуть колени, высоко вскинуть подбородок и, главное, не прозевать момент, когда следует соскочить с запяток до остановки экипажа. Даже Эдвард Констебл, всегда у всех находивший недостатки, был поражен, как безукоризненно выполнил все Джек Мэггс.
Их первая совместная поездка была в библиотеку патентов на Чансери-лейн. И хотя это была не какая-то срочная поездка, а всего лишь очередное удовлетворение желания хозяина – на сей раз поглядеть на чертежи нового вспомогательного двигателя, экипаж мчался на бешеной скорости, обгоняя все другие экипажи и повозки с таким риском и надменностью, что даже самые задиристые кучера Лондона – а их было большинство на улицах города – уступали дорогу красивому фаэтону с золотым львом на дверце. Для Эдварда Констебла стало очевидным, что его хозяин действительно получил «подарок» в лице второго лакея.
У патентного отдела библиотеки Констебл, открыв дверцу, помог хозяину сойти; тот, благополучно обойдя лужу, быстро засеменил вверх по ступеням крыльца. Один вид Перси Бакла, эсквайра, с его впалыми щеками и утиной походкой обычно портил настроение лакея. Для него было своего рода пыткой обслуживать и повсюду сопровождать такого безродного простолюдина, как его хозяин, но в это утро Эдвард Констебл почти не думал о мистере Бакле. Его мысли были заняты его сотоварищем, вторым выездным лакеем, хотя умение того справляться со своей работой занимало в раздумьях Констебла самое малое место.
Лакеи стояли рядом на пешеходной дорожке, ведущей к входу в библиотеку. Их разделяло всего несколько дюймов, но Мэггс все время старался сохранять дистанцию. Это раздражало Констебла, для которого чувства вины и благодарности стали теперь непосильным грузом.
– Вы занятный парень, – начал он.
Мэггс повернул к нему свое невозмутимое лицо, на котором ничего нельзя было прочесть.
– Если я поступил с вами не по-дружески, – продолжил Констебл, – собственно, здесь ни к чему «если», потому что я именно так с вами и поступил…
– Это все в прошлом. Забудьте.
– Мой друг умер. Это сделало меня несчастным и злым, а когда я чувствую себя таким, то говорю то, о чем потом сожалею.
– Тогда больше не говорите.
– Но я должен говорить, – вскричал Констебл. – Помогите мне, мистер Мэггс, я должен многое сказать вам. Я человек, который всегда отдает долги.
– Старая леди порядком выпорола вас, и я с превеликим удовольствием заткнул ей рот. Но если вы хотите поблагодарить меня за это… Кстати, вы знаете нашего кучера?
– Фостера?
– Вы, должно быть, достаточно знаете его, не так ли?
– Он работал у мистера Квентина, когда мы были в Бате.
– Вам приходилось оказывать ему какие-либо услуги?
– Мы знаем друг друга, мистер Мэггс. Что вам нужно? Только скажите.
– Скажите ему, что Джек Мэггс хотел бы приложиться к той фляжке, к которой он изредка прикладывается.
– Я ваш должник, мистер Мэггс, и помню это.
– Вот вам мой совет. Спросите его.
– Но, мистер Мэггс, вы просите о том, чего я не могу сделать.
– Ваша деревянная культя в порядке, не так ли? Пойдите и скажите этому старому фермеру, что его брат лакей хочет потанцевать с его сестрицей мисс фляжкой.
– Я сам люблю джин, мистер Мэггс, но никто не должен видеть лакея в ливрее, пьющим из фляжки.
– Вы сами сказали, что я мошенник, а не лакей… Рыцаря Радуги не тянет на спиртное, а вот подлеца… Ну давайте же, мистер Констебл, у меня разболелась щека. Вы же не хотите, чтобы я пошел в этот паршивый трактирчик? Я уверен, они будут только рады, если я раскошелюсь у них. Странное явление эти распивочные, они очень любят нас, мошенников. Мы для них, что дар небесный,
– Я поговорю с Фостером, мистер Мэггс.
Тощий долговязый кучер, откуда-то с западной части Англии, сидел на облучке, закутав ноги ковром, и со своего высокого трона вел переговоры с Констеблом долго и с завидным упорством. Наконец договоренность была достигнута, и он передал лакею свою фляжку.
– Вы заплатили ему? – полюбопытствовал Мэггс.
– Счел за честь. – Констебл окинул взглядом обе стороны улицы; на ней, кроме них, не было никого, похожего на господскую челядь. – А теперь пейте, – сказал он Мэггсу.
Увы, в тот самый миг, когда Мэггс приложил фляжку к губам, на ступенях крыльца библиотеки показался как всегда спешивший Перси Бакл.
– Куда теперь, сэр? – спросил его кучер, однако он не успел помешать мистеру Баклу увидеть то, что ему не следовало бы видеть. Хозяин нахмурился и всплеснул руками в перчатках.
– Однако, вы ведь знаете… – растерянно промолвил он, глядя то на Фостера, то на Мэггса, и, помолчав, сказал: – Знаете, сегодня я займусь новым делом…
– Новый патент, сэр? – воскликнул Фостер, хотя сам, видимо, побаивался, что сегодня именно тот день, когда он навсегда распрощается со своей серебряной фляжкой.
– Новый книжный магазин, – поправил его Перси Бакл. – Самый большой в Лондоне.
Констебл распахнул перед хозяином дверцу экипажа.
– «Боус и Боус», сэр? – спросил он нервно.
– Вот и не угадали, мой друг, – поправил его мистер Бакл, вынимая из кармана конверт с адресом. – Нечто совсем другое. Это будет Дворец муз в Лейкингтоне.
– Никогда не слышал о нем, сэр, – признался Констебл.
– Что ж, вы не знаете Лондона так, как знаю его я, – торжественно сказал Перси Бакл. – Это на Финсбери-сквер.
– На Холборн-Хилл? – сокрушенно простонал кучер.
– Боюсь, что так, – подтвердил Перси Бакл. – Боюсь, что это на старой доброй горе Холборн-Хилл.
У подножия Холборн-Хилл лакеи, сойдя с запяток, бежали рядом с каретой, пока кучер изо всех сил хлестал лошадей. Мэггс, помогая Перси Баклу выйти из экипажа на Финсбери-сквер, чувствовал, как весь взмок и устал.
– Отдайте мне это, – внезапно сказал ему хозяин.
– Простите, сэр, что?
– Фляжку, – сказал Перси Бакл, чувствуя, как красные пятна выступают у него на щеках.
Констебл, застыв, смотрел на Мэггса и видел, с какой ненавистью он глядел на Перси Бакла и как ежился и дергался хозяин под взглядом слуги. Но затем, к его великому облегчению, Джек Мэггс все же вынул из заднего кармана серебряную фляжку кучера и вложил ее в руку хозяина.
Глава 18
Ливрейный лакей, которого застают пьющим на улице, может считать себя счастливчиком, если его тут же не уволят, но Джеку Мэггсу, не настоящему ливрейному лакею, конфискация хозяином фляжки показалась настолько незаслуженной обидой, что кровь ударила ему в лицо.
Он был просто вне себя, когда вернулся в дом, и не сразу сообразил, для чего миссис Хавстерс сует ему в руки тряпки и воск. Она провела его в маленькую темную каморку в самом конце дома. Здесь, где он не мог следить из окна за улицей, он должен был полировать кожаные обложки книг мистера Бакла.
Считают меня слепцом, черт побери. Он приехал в Лондон не для подобных унижений. Для них он что ломовая лошадь. Он приехал сюда, чтобы повидаться с Генри Фиппсом. Этот джентльмен, возможно, в данную минуту вернулся домой и даже ничего не знает.
За ужином Мэггс сел на тот стул в кухне, с которого лучше всего была видна улица, и не отрывал от нее глаз. Он выпил свою пинту пива еще до того, как произнесли молитву перед ужином. Игнорируя вопросы миссис Хавстерс о тайных экспериментах мистера Отса, он буквально проглотил свой кусок охотничьего пирога, отказался от хлебного пудинга с маслом и, не дождавшись разрешения, не извинившись, первым покинул кухню и поднялся по мрачной лестнице к себе, оставив притихших слуг слегка напуганными.
В своей комнате, закрыв дверь на засов, он сменил бриджи и белые чулки на одежду потеплее – ту, в которой прибыл сюда.
Накануне ночью он мало спал, его глаза с отяжелевшими веками глубоко запали, а волосы были полны лондонской сажи, но он даже не подумал припудрить их. Открыв плотно закрытое маленькое чердачное окно, он высунулся из него и осмотрел улицу. Пару раз тяжело вздохнув, он уже готов был вылезти на крышу, но почему-то остановился и пробыл в этой неудобной позе еще более часа, прислушиваясь к стуку колес и голосам, доносившимся с улицы.
Потом вдруг напряг свое громоздкое большое тело и наконец вылез на крышу.
Держась одной рукой за оконную раму, он стал нащупывать ногой надежную опору для перехода на крышу дома Генри Фиппса, но вдруг распластался на крыше, раскинув руки и ноги, похожий на паука, ибо сквозь шум колес экипажей услышал звук, более опасный и относившийся лично к нему:
– Тсс.
Не раздумывая, он пустился в обратный путь.
– Т-с-с-с.
Лишь когда рука Мэггса снова коснулась окна его каморки, он позволил себе обернуться и посмотреть назад. В третьем чердачном окне дома Перси Бакла ему почудилась чья-то еле различимая тень.
– Констебл?
Ответа не последовало, и Мэггс с ужасом увидел, как тень отделилась от окна и, соскользнув на крышу, стала ползти к нему.
Теперь он уже ясно видел волосы, одежду и лицо горничной.
– Уходите, ради Бога, – прошептал он.
Ответом был слабый вскрик, и тень скользнула вниз. Он наклонился, чтобы помочь ей, но глупая девчонка уже докатилась до водосточного желоба. Ее юбка вздулась шаром, руки беспомощно хлопали по скользкому шиферу, как ласты.
Джеку Мэггсу не пришлось спасать ее, но что-то все-таки спасло девчонку, каким-то чудом она осталась жива и невредима и снова ползла к нему.
– Убирайтесь отсюда, – зашипел он. – Марш домой.
– Господи, – прошептала она. – Эта крыша скользкая, как рождественский поросенок.
Он поспешил удержать ее за рукав, поскольку она сама не заботилась о своей безопасности. Наконец все-таки сообразила ухватиться рукой за его кушак.
– Что вы задумали? – спросила она. – Что делает ливрейный лакей, ползая ночью по крышам?
– Не ваше, черт побери, дело, Джуди.
– Меня зовут Мерси, мистер Мэггс, и вы это отлично знаете.
Она приблизила к нему свое лицо; вначале ему показалось, что она пьяна, но теперь он убедился, что у нее чистое дыхание, пахнущее сладким чаем.
– Уходите к себе.
– Я могу уйти, а могу и не уйти, – ответила она.
– Если вы не хотите, Джуди, чтобы случилось нечто плохое, вы уйдете, и как можно скорее. И забудьте, что видели меня здесь.
Его угроза заставила ее задуматься,
– Тогда разрешите мне уйти через ваше окно?
– Нет.
– До моего чертовски далеко. Я боюсь,свалиться.
– О черт!
– Вы не очень-то любезны, вам не кажется?
– Я еще покажу вам свою любезность.
Он все же помог ей влезть в окно его каморки, влез сам и, выпроводив ее, запер дверь. Затем, чувствуя, как биение сердца отдается в ушах, снова выбрался на крышу. Не прошло и минуты, как он уже был в доме Генри Фиппса.
Теперь он успокоился окончательно. Осторожно спускаясь по лестнице, он прихватывал с собой одеяла из спален. В гостиной, бросив их на деревянную скамью-ларь, он выложил на светлый ореховый стол все содержимое своих карманов – стопку бумаги, бечевку, складной нож с костяной ручкой, толстые сальные свечи, длинное уже пожелтевшее гусиное перо и маленький аптечный пузырек, наполненный, как потом оказалось, какими-то особыми чернилами. Последней была вынута из кармана брюк миниатюра в серебряной рамке. Сначала он хотел положить ее на стол, но потом, раздумав, положил обратно.
Стол он подвинул ближе к окну, сняв обувь, взял одно из одеял и, взобравшись на стол, примерил его к окну поверх занавески. Далее он нарезал ножом бечеву, чтобы привязать одеяла к карнизам занавесок. Он работал быстро и аккуратно, а когда закончил, то все получилось так, как нужно.
Спустившись наконец на пол, он поставил стол на место и зажег свечи, которые сначала не разгорались, а потом, набрав силу, засияли ровным светом, отражаясь на всем, что имело позолоту и могло блестеть в этой красивой комнате: на стульях, зеркалах, портретных рамках и Даже на гипсовой лепнине на потолке над его головой.
Вот так обустроился этот большой человек в незнакомой ему гостиной, похожей на драгоценную шкатулку. Он тщательно разложил на столе стопку бумаги, положил рядом гусиное перо, поставил перед собой синий аптечный пузырек с чернилами и уже собирался вынуть из него граненую пробку, как вдруг услышал наверху чьи-то шаги.
Тогда он мгновенно задул свечи, а сам остался стоять неподвижным в дымной темноте, чувствуя, как у него замерло сердце. Он знал, что в доме человек, который его ищет, знал, даже не видя его, – он пришел в дом, не предупредив. Но когда шаги послышались в холле, Мэггс кашлянул, чтобы вежливо предупредить о своем присутствии.
– Это я, – промолвил он, – Джек Мэггс.
– Я знаю, что это вы, – послышался голос Мерси. – Кто же еще может здесь быть?
Глава 19
Отец Мерси Ларкин был механиком на фабрике в Вудвэм Уаппинг, где изготовлялись соленья и маринады. Он хорошо зарабатывал. Мать Мерси летом плела кружева, а Мерси какое-то время посещала школу миссис Мак-Ферлейн и была прилежной ученицей, если не считать клякс и помарок в тетрадях.
Но в один ласковый майский вечер, когда тринадцатилетняя Мерси сидела на крыльце, вырезая «глазки» из картофелин, она увидела странную процессию, движущуюся по их узкой крутой улице. Люди шли по обе стороны деревянной повозки, запряженной парой резвых гнедых лошадей. Сопровождавшие повозку все время удерживали лошадей и кричали от страха, опасаясь, что они понесут. Сначала Мерси подумала, что это актеры театра, но когда они остановились перед ней, она, посмотрев на повозку, увидела на соломе бледное лицо своего отца. Его рука в окровавленных бинтах лежала на груди, они испачкали кровью синюю рабочую блузу. Никто не был виноват. Хорейс Ларкин любил шутить и балагурить, говорили о нем его товарищи; он сорвался и упал спиной на главный конвейер. Всего лишь перелом руки, но она безжизненно повисла, когда тот, кто утешал Мерси, поднял ее отца и переложил на кровать. Всего лишь перелом руки повлек за собой страшные перемены: быстрое начало гангрены и смерть. А потом – бедность и выселение из дома. В жаркий день 28 мая 1829 года толпы уже не было, лишь один товарищ отца по работе помог вдове и ее дочери переехать из их маленького коттеджа в Финсбери. Произошло это ранним утром, чтобы избежать свидетелей их позорного изгнания. Они сначала шли пешком по булыжной мостовой, а потом ехали, утопая в грязи, на двуколке в самый конец Феттер-лейн. Здесь Мерси и ее мать попробовали заняться изготовлением и продажей сливового пудинга с корицей.
Это занятие облагалось налогом и плохо окупалось: не раз мать Мерси приходила домой со следами уличных потасовок на лице и одежде. Марджори Ларкин была всегда тихой и молчаливой, тогда как ее муж был энергичен и шумен. Казалось, он занимал собою весь дом, поэтому тихость его жены была великим облегчением, или же просто не замечалась. Теперь, когда она овдовела, эта молчаливость была тяжелой, мрачной и пугающей. Когда она странно коротко остригла свои темные волосы, то ответила полным молчанием на вопросы плачущей дочери, спросившей ее, зачем она это сделала. Она отрезала себе волосы тем же ножом, которым резала на полпенсовые куски сливовый пудинг.
В тот душный день, когда Мерси была заперта в их дымной каморке, где со двора отвратительно несло жареной рыбой, ее мать ушла, не сказав ей ни слова, куда она уходит, что будет делать и сколько у них осталось денег. Глаза у ее матери так глубоко запали, что никто теперь не сказал бы о ней, что она все еще молодая женщина и когда-то была красивой.
Теперь она торговала по ночам, уложив кусочки пудинга в маленькую плетеную корзинку, накрытую салфеткой. Отныне она, уходя, запирала Мерси, велев ей накинуть на дверь цепочку, и вешала снаружи большой черный замок. Иногда она уходила и вскоре же возвращалась, а иногда ее не было так долго, что Мерси пугалась, что ее мать умерла, а теперь умрет и она, ибо никто не найдет ее.
Это были тягостные скучные дни и ночи заключения в каморке во дворе, переполненном дешевыми распивочными. Мерси по натуре была живой и деятельной и надолго запомнила это, похожее на ад, лето, и то, как она, шагая взад и вперед по комнате, молила Господа удержать ее от искушения попробовать хоть крошечку из драгоценных запасов для сливовых пудингов и не позволить ей совать в них свой обслюненный палец.
А потом в одно из воскресений, ничего не объяснив, мать принялась шить красивое платье для Мерси – с голубыми лентами по корсажу и крепдешиновыми воланами внизу. Платье было необычным, и никто бы не стал отрицать, что оно было нарядным.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39