А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Когда-то на Земле она посещала один семинар. Инженеры-герменевтики с ума сходили, пытаясь разобраться в путанице аркан сингулярности. Демографы тщились составить распределение по мирам колоний. А пара суроволицых наемников-командиров и консультанты по промышленному шпионажу старались найти какие-то долгосрочные гарантии от возвращения Эсхатона. Их всех собрали и перемешали с тесным кругом экспертов оборонной и дипломатической разведки ООН. Устраивали эту встречу Объединенные Нации, которые, как бетонный остров стабильности в море карликовых государств, единственные могли провести такое глобальное мероприятие.
Во время семинара Рашель как-то пошла на вечеринку, устроенную на балконе из белого бетона в большом отеле, построенном на окраине Женевы – города ООН. Она была в мундире, работала аудитором в комиссии по ядерному разоружению. Черный мундир, белые перчатки, зеркальные очки, посылающие импульсами новости и данные о радиации в ее покрасневшие усталые глаза. Зарядившись смесью антагонистов алкоголя, она пила горький (и не действующий на нее) джин с каким-то космологом из Бельгии. Взаимное непонимание, чуть окрашенное предвкушением, втянуло их в пинг-понг разговора.
– Мы столького не понимаем насчет Эсхатона, – настаивал космолог, – особенно насчет его взаимодействия с рождением Вселенной. Большим взрывом.
Он приподнял брови, ожидая реплики.
– Большой взрыв. Это случайно не был взрыв пошедшего вразнос подпольного реактора?
Сказано было с совершенно невозмутимым лицом, чтобы принять это за шутку.
– Вряд ли. В те времена не было лицензирующих органов – в начале пространства-времени, до эры расширения и первого появления энергии и массы, примерно в первую миллиардную долю от миллиардной доли миллионной доли секунды жизни Вселенной.
– Ну конечно, Эсхатон здесь ни при чем. Это же явление современное?
– Может быть, и ни при чем, – ответил он, тщательно подбирая слова. – А может быть, создавшие их обстоятельства сформировали необходимые условия возникновения Эсхатона, или существование чего-то, связанного со Вселенной вне Эсхатона. Есть целая школа космологии, утверждающая на основе слабого антропного принципа, что Вселенная такова, как она есть, потому что, если бы она была другая, мы бы не существовали и не могли бы ее наблюдать. Есть и… менее популярная теория, основанная на сильном антропном принципе, что Вселенная существует, дабы давать жизнь определенным типам сущностей. Я не думаю, что мы сможем понять Эсхатона, пока не поймем, почему существует Вселенная.
Она улыбнулась ему в тридцать два зуба и была благодарна прусскому дипломату, который спас ее, с поклоном попросив разъяснить историю падения Варшавы во время последних неприятностей на Балтике. Примерно через год вежливый космолог был убит алжирскими религиозными фундаменталистами – они сочли, что его теория Вселенной есть кощунство против слов пророка Юсуфа Смита, начертанных на двух золотых скрижалях. Но в Европе, наполовину опустевшей и павшей жертвой того, во что превратился исламский мир, этим уже никого было не удивить.
Где-то в это время изменилась и она сама. Много десятилетий – добрую часть свой второй жизни, в начале двадцать второго века, – она провела в битвах против зла распространения ядерного оружия. Начинала она с дредами на голове, как активистка «Прямого действия», приковывала себя к оградам, в юношеской вере, что ничего плохого с ней случиться не может. Потом она поняла, что правильный способ действий другой: деловой костюм, наемные солдаты и угроза отмены страховых полисов должны поддерживать ее тихий голос. Все еще колючая и прямолинейная, но уже не такая сопливая нонконформистка, она научилась использовать систему с максимальным эффектом. Казалось, что гидра уже наполовину под контролем, бомбежки стали редкими – не более одной где-то раз в два года, – когда Бертил пригласил ее в Женеву и предложил новую работу. Тут-то она пожалела, что так невнимательно слушала космолога – потому что алжирские «святые последнего дня» очень тщательно работали, когда подавляли типлеритскую ересь, – но тут уже было поздно: она слишком увязла в мелочной рутине расследований Постоянного комитета по хронологической и пробабилистической военной технике.
В процессе работы идеалист в ней бодался с прагматиком, и прагматик победил. Может быть, семена этого были посеяны еще в ее первом замужестве, может быть, появились позже: пуля в спину и полгода в госпитале в Калькутте ее переменили. Она сама тоже, конечно, стреляла, или же направляла механику превентивного возмездия, стерев с лица земли не одно гнездо фанатиков с ядерным оружием, будь то среднеазиатские борцы за независимость или свободные наемники, прикопившие в подвале слишком много бомб, а однажды – активисты движения в защиту жизни, решившие любой ценой защищать нерожденного ребенка. Идеализму трудно существовать, когда у других людей так много идеалов, предаваемых при реализации средствами, которые выбираются для борьбы за них. Она прошла через Манчестер через три дня после окончательного крушения «Интер-сити Ферм», до того, как дождем смыло печальные груды пепла и костей с сожженных улиц. Она стала настолько циничной, что лишь полная смена понятий, широкий взгляд на перспективы человечества помог ей сохранить самоуважение.
И вот теперь – Новая Республика. Дыра в захолустье, если честно сказать. Ее надо переделать любыми необходимыми средствами, пока она не заразила этой грязью более просвещенных соседей, вроде Маласии и Туркии. Но ее жители все же люди – и при всем том, что они творят со средствами массового уничтожения в явном неведении об их мощи, они все же заслуживают лучшего, чем то, что получат от разбуженного и рассерженного Эсхатона. Лучшего, чем остаться биться головами о что-то, чего не могут постичь, вроде Фестиваля, чем бы он ни был. Если они не могут понять его, то ей, быть может, следует домыслить за них немыслимое, помочь им как-то свыкнуться с ним – если это возможно. Самым тревожным, что известно ООН о Фестивале – единственное, что она не сказала Бауэру, – было то антитехнические колонии, вступавшие с ним в контакт, исчезали, и когда Фестиваль уходил, оставались только развалины. Почему такое происходило – она не имела понятия, но это был прогностически неблагоприятный признак.

* * *

Ничто так не способствует сосредоточенности разума человека, как знание, что через четыре недели его повесят, разве что знание, что именно он устроил диверсию на том корабле, на котором летел и на котором будет предан смерти через три месяца – со всеми, кто есть на борту. И хотя исполнение приговора еще далеко, шансы на отсрочку неизмеримо ниже.
Мартин Спрингфилд сидел в почти пустой офицерской кают-компании, держа в руке стакан чая, и бездумно таращился на потолочные бимсы. В отделке преобладали флотские мотивы: старые дубовые панели вдоль стен и деревянный паркетный пол, отполированный до блеска. На почерневшем от времени комоде стоял серебряный самовар под картиной маслом, изображающей человека, давшего кораблю имя. Полководец Ванек, ведущий кавалерийскую атаку при подавлении Восстания Роботов сто шестьдесят лет назад, – растаптывающий мечты граждан о жизни без принудительного труда на службе аристократов. Мартин поежился, пытаясь успокоить собственных демонов.
«Моя вина, – думал он. – И разделить ее не с кем».
Неутешительная судьба.
Он глотнул, ощутив под горьким вкусом чая едкую сладость рома. Губы у него уже онемели. «Глупец, – подумал он. – Слишком поздно переделывать обратно. Слишком поздно признаться, даже Рашели, чтобы вытащить ее из этой ловушки. Надо было сказать ей с самого начала, пока она не взошла на борт. Держать ее подальше от мести Эсхатона». Теперь, даже если он во всем сознается, или если бы сделал это до того, как включили патч в контроллерах ядра двигателя, это бы только обеспечило ему дорогу на электрический стул. И хотя диверсия была необходима, и даже если непосредственно из-за нее никто не погибнет…
Мартин поежился, допил чай и поставил стакан рядом с креслом. Он бессознательно сгорбился, шея склонилась под тяжестью нечистой совести.
«По крайней мере я поступил правильно, – пытался сказать себе он. – Никто из нас не вернется домой, но хотя бы дом останется там, откуда мы вышли. И необжитая квартира Рашели тоже».
Он вздрогнул. Невозможно было даже думать о своей вине перед флотом, но знание о присутствии женщины на борту не давало ему заснуть в эту ночь.
Суровые сигналы, зовущие людей на боевые посты, прозвучали где-то час назад. Что-то надо было делать с группой боевых кораблей Септагона, взмывших, как потревоженное гнездо шершней, в ответ на гибель рудовозов. Мартину это было все равно. Где-то в схемах управления двигателя атомные часы тикали чуть медленнее, зацепляясь за едва заметный завиток пространства-времени из ядра двигателя. Ошибка была, разумеется, весьма малой, но нарушение принципа причинности усилит ее невероятно, когда флот начнет обратный путь сквозь пространство-время.
Мартин сделал это преднамеренно, чтобы предотвратить катастрофическое, непоправимое несчастье. Пусть флот Новой Республики считает, что замкнутая времениподобная петля будет всего лишь мелким тактическим маневром, на самом деле она – острие клина, того клина, который Герман велел остановить. Он, Мартин, заключил союз с ведомством гораздо более тайным и темным, чем организация Рашель. С его точки зрения, люди из разведки обороны ООН просто подражали действиям его работодателя в малом масштабе – в надежде предотвратить их.
«Прощай, Белинда, – думал он, мысленно прощаясь с сестрой навсегда. – Прощай, Лондон. – Пыль веков съела столичный город, обратив его башни в пыль. – Здравствуй, Герман!»
Сейчас Мартину был ненавистен даже мерный стук часов на стене.
«Полководец Ванек», флагман флота, генерировал синхронизирующий сигнал всем прочим кораблям. И не только это: он задавал инерциальную систему отсчета, замкнутую на пространственно-временные координаты первого корабля. Чуть замедлив часы, Мартин добился, что обратная временная компонента маневра будет едва заметно испорчена.
Флот пойдет вперед в световой конус, может быть, на четыре тысячи лет, он начнет раскручиваться почти на все расстояние – но не настолько, насколько прошел. Прибытие к планете Рохард будет задержано почти на две недели – примерно столько занял бы быстрый бросок без всяких времениподобных замкнутых штучек, которые запланировало Адмиралтейство. И Фестиваль… Ну, что сделает Фестиваль с флотом, это уже его, Фестиваля, дело. Мартин только знал, что ему, как и всем прочим, придется за это заплатить.
С кем они собрались шутить? Заявляют, что хотят использовать маневр только для уменьшения времени перехода – как же! Грудной младенец сообразит, о чем говорится в запечатанных в сейфе у адмирала приказах. Дуря самого себя, Эсхатон не обманешь . Может быть, Герман – точнее, то существо, что таилось за этим кодовым именем – будет там ждать. Может быть, Мартин сможет покинуть обреченный корабль, может быть, Рашели это удастся, а может быть, из-за каприза судьбы флот Новой Республики сможет победить Фестиваль в равном бою. А может быть, можно научить лошадь петь…
Он поднялся, слегка неуверенно, и отнес стакан к самовару. Налил себе чаю, потом добавил из граненого стеклянного графина, пока острый запах не поплыл над паром. Сел он в кресло слегка, пожалуй, жестковато; онемевшие пальцы и губы не слушались. Делать было нечего, только бежать от чувства собственной вины, напившись до потери сознания. Мартин и выбрал этот легкий путь.
Вскоре мозг переключился на более терпимые воспоминания. Восемнадцать лет назад, когда он был молодоженом и работал подмастерьем инженера по обслуживанию, как-то к нему в одном баре на орбите возле Уоллстонкрафт подошел какой-то непонятный человечек.
– Могу я вас угостить? – спросил этот тип, судя по серому костюму то ли бухгалтер, то ли юрист. Мартин кивнул. – Вы Мартин Спрингфилд, – сказал подошедший. – Вы сейчас работаете на «Накамичи нуклеар», пашете, как трактор, и получаете мало. Мои спонсоры просили меня предложить вам работу.
– Ответ – «нет», – автоматически откликнулся Мартин.
Он заранее для себя решил, что опыт, полученный в «НН», ценнее, чем лишняя тысяча евро в год, а кроме того, иногда его параноидальный работодатель проверял лояльность своих работников такими фальшивыми предложениями.
– Конфликта интересов с вашим теперешним нанимателем не будет, мистер Спрингфилд. Работа, которую я предлагаю, не требует эксклюзивной лояльности, и в любом случае предложение не вступит в силу, пока вы не станете фрилансером или не уйдете в другую организацию.
– Что за работа? – приподнял бровь Мартин.
– Вы когда-нибудь задумывались, зачем вы существуете?
– Перестаньте нести… – Мартин осекся. – Это какая-то религиозная хрень?
– Нет. – Человек в сером смотрел прямо ему в лицо. – Совсем наоборот. – Никакого бога пока нет – в этой вселенной. Тем не менее мой работодатель желает принять меры предосторожности, чтобы Бог не возник. И для этого ему нужны человеческие руки и ноги. Поскольку он ими не оснащен, так сказать.
Звон разбитого об пол стакана вернул Мартина к реальности.
– Ваш работодатель…
– Считает, что вам может найтись роль в защите безопасности космоса, Мартин. Не называя имен… – Серый придвинулся ближе. – История долгая. Хотите ее послушать?
Мартин кивнул. Это казалось единственно разумным поступкам в совершенно бессмысленной, сюрреалистической ситуации. И кивнув, он сделал первый шаг по дороге, которая привела его через восемнадцать лет к пьянству в одиночку в кают-компании обреченного звездолета, когда считанные недели отделяли его от завершения миссии во флоте Новой Республики. В худшем случае – минуты.
Кончится тем, что он окажется в списках потерь вместе со всем экипажем «Полководца Ванека». Родственников известят, прольются слезы на фоне трагической и бессмысленной войны. Но его это уже волновать не будет. Потому что он – как только допьет – встанет и пойдет, пошатываясь, в свою каюту и плюхнется на койку. Там он будет ждать того, что случится в ближайшие три месяца, когда лязгнут челюсти капкана.

* * *

В каюте было жарко и немного душно, несмотря на гудение вентиляции и капающей время от времени влаги из переполненной трубы за панелью рядом с головой Рашели. Спать не получалось, расслабиться тоже. Она поймала себя на желании с кем-нибудь поговорить, с кем-нибудь, кто может сообразить, что происходит. Она перевернулась на спину.
– ЛП! – позвала она, наконец поддавшись порыву, с которым безуспешно боролась. – Где Мартин Спрингфилд?
– Местонахождение. Кают-компания корабля, палуба «Д».
– Есть с ним кто-нибудь?
– Ответ отрицательный.
Она села. Весь экипаж по боевым постам; какого черта Мартин там делает один?
– Я иду туда. Легенда прикрытия: для всех людей на корабле я все еще у себя в каюте. Подтверди возможность.
– Подтверждаю. Перепрограммирование управляющей схемы тайного слежения выполнено.
Систему управления огнем и приводом перестроили, но старую сетку слежения за личным составом по нагрудным табличкам оставили – не используя, может быть потому, что она снижала потребность в зверствующих унтер-офицерах. Рашель надела обувь, встала и взяла жакет с верхней койки. Минуту потратила, чтобы привести себя в приличный вид, потом пошла искать Мартина. Безответственно, конечно, покидать герметизируемую каюту, когда корабль готовится к бою, но Мартин тоже поступил безответственно. Что он себе думает?
Она быстро пошла к кают-компании. Коридоры корабля были зловеще тихи, вся команда – по герметичным отсекам и станциям контроля повреждений. Тишину нарушало лишь гудение вентиляционной системы – да еще тиканье часов в кают-компании, когда Рашель открыла туда дверь.
Единственным посетителем кают-компании оказался Мартин, и выглядел он хуже чем усталым – скорчился в мягком кресле, как выпотрошенная тряпичная кукла. Серебряный подстаканник стоял перед ним, наполовину полный коричневой жидкостью, которая, если Рашель хоть что-нибудь в этом понимала, чаем не была. Он открыл глаза, когда она вошла, но ничего не сказал.
– Тебе полагается быть в каюте, – заметила Рашель. – Сам знаешь, кают-компания не герметизируется.
– А какая разница? – Он шевельнулся, будто пожать плечами требовало слишком много усилий. – Честно, не вижу смысла.
– Я вижу. – Она подошла и встала перед ним. – Можешь идти в свою каюту или в мою, но ты будешь там через пять минут !
– Не помню, чтобы подписывал… с тобой… контракт на работу, – пробормотал он неразборчиво.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41