А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Я закончил загрузку навигационных элементов от системного диспетчера. Сейчас они вводятся в автопилот. Будем через десять минут готовы начать раскрутку к отлету.
– Отлично, лейтенант. А, связист! Мои наилучшие пожелания адмиралу и контр-адмиралу, и мы готовимся к старту через десять минут. Лейтенант Хельсингас, действуйте согласно плану отлета, полученному от диспетчерской службы. Руль ваш.
– Есть руль мой! Старт через десять минут.
Хельсингас наклонился над переговорной трубой. Матросы вокруг него завертели медные рукоятки и задвигали рычажки, со спокойной точностью посылая импульсы по стальным нервам, которые превращали корабль в почти живой организм. (В машинном отделении наноэлектроника была незаменима, но Адмиралтейство Новой Республики придерживалось мнения, что на мостике корабля с героическим экипажем воинов Империи такие технологические мерзости просто неуместны.)
– Так, капитан, – кивнул Мирский механику. – Ну, хорошо в конце концов все-таки сняться с якоря?
Крупкин пожал плечами.
– Мне будет приятнее, когда мы окажемся в плоском космосе. Слухи всякие ходят.
На миг улыбка капитана погасла.
– Да, конечно. Вот потому-то мы с самого отлета идем с людьми на всех боевых постах, и будем так идти до первого прыжка. Ничего наперед не знаешь, и контр-адмирал хочет быть уверенным, что нас не ждут ни шпионы, ни пусковые установки вражеских ракет.
– Разумная предосторожность, господин капитан первого ранга. Разрешите вернуться на пост?
– Разрешаю. С богом, капитан!
Крупкин отдал честь и направился в машинное отделение со всей скоростью, которую позволяли развить его короткие ноги. Он подумал, что его ждет напряженное время, даже с таким консультантом, как Мартин, который помогал ему заставлять работать эту магию в ящиках управления двигателем.

* * *

Колония Критиков извивалась и пролезала в туннели в своем алмазном гнезде, высиживая всеобъемлющий критический обзор. Молодой и энергичный вид, потомки от одной из ветвей пост-сингулярного цветения, распространившихся вслед за диаспорой три тысячи лет назад, они очень мало что сохранили от человеческого генома в своих холодных чешуйчатых телах. Вопреки земному наследию, только мозги их тесно связывали с монофилетическим таксоном sapiens – поскольку не все изгнанники с Земли были людьми.
Будучи нахлебниками, Критики не имели прямого доступа к фестивальскому созвездию релейных спутников или к обширной сети визуальных и звуковых сенсоров, рассеянных по поверхности планеты. (Почти все сенсоры Фестиваля переносились на крыльях крошечных инсектоидов-роботов, которыми набили биосферу, посылая миллион штук на каждый телефон, упавший с орбиты.) Критикам приходилось создавать собственные устройства: неуклюжие сети глаз-шпионов на низкой орбите, крылатых беспилотных роботов наблюдения и ненадежных жучков, прицепленных на карнизы окон и дымовые трубы важных зданий.
Критики смотрели с присущим им сочетанием увлеченности и омерзительного цинизма, как солдаты Первого и Четвертого полка перестреляли своих офицеров и ан масс дезертировали под черный флаг вышедшего из подполья Революционного традиционного экстропийного фронта Бури Рубинштейна. (Многие солдаты сожгли мундиры и выбросили оружие, другие приняли новые эмблемы и взяли странные серебряные руки, выделанные на репликаторной фабрике комитета.) Критики смотрели на крестьян, жадно требовавших от Фестиваля свиней, коз, а однажды – даже гусыню, несущую золотые яйца. Женщины выпрашивали лекарства, металлическую посуду и ткани. В збмке слышны были выстрелы: слуги перебили зверинец князя на пропитание. Дождь золотых рублей, заказанный каким-то экономическим саботажником, прохлестал по улицам Нового Петрограда, и почти никто на него не обратил внимания. В этом смысле экономический коллапс, порожденный появлением Фестиваля, был уже завершен.
– Жалкие они, – заметила Та-Кто-Наблюдает Первая. Она лязгнула бивнями по соматическому стенду, где демонстрировались происходящие внизу события: двое из немногих оставшихся верными правительству гренадеров тащили к воротам замка какого-то саботажника, а за ними с воплями и мольбами тянулись его родственники. – Инстинкты неконтролируемы, неумение воспринимать реальность, неумение видеть перспективу.
– Жуй корни, копай глубже. – Муж-Защитник Пятый мрачно чавкнул, демонстрируя необычный для него уровень интуиции (ум не был особо полезным свойством для воинов, бегущих по туннелям). – Вкус крови и почвы.
– Воину все кровь и почва, – фыркнула Та-Кто-Наблюдает. – Жри клубни, брат, пока твои сестры разговаривают о том, чего тебе не понять. – Она откатилась в сторону, стукнулась о Сестру Стратагем Седьмую, которая чуть щипнула ее за бок. – Сестра-однопометница. Течет неопределенность?
– Время экспоненциально растущих перемен над ними. – Сестра Седьмая очень любила подобные гномические изречения – может быть, в наивной надежде, что это даст ей репутацию ясновидящей (и в конечном итоге поддержку, когда она заявит свои претензии на царство). – Вероятно, это неорганизованные жители поверхности, цепляющиеся за стебли, но в их борьбе есть свое величие, уровень искренности, к которому редко приближаются примитивные виды.
– Они и есть примитивные. Их внутренний дискурс изувечен полным отсутствием интертекстуальности. Я корчусь от изумления, что Фестиваль расходует на них свое внимание.
– Едва ли. – Они – антитезис Фестиваля, разве ты этого вибриссами не ощущаешь? – Сестра Седьмая заморгала красными глазами на Ту-Которая-Наблюдает, нашаривая дерево управления соматического стенда. – Вот перед нами гнездовой трутень. – Она произвела некоторые манипуляции, и изображение переехало следом за саботажником в замок. – Фенотипический разброс ведет к широкой специализации, как всегда, плюс обычный уровень свободы воли, находимой в человеческой цивилизации. Но этот устроен так, чтобы препятствовать всплескам информации, разве не видно?
– Всплескам информации – препятствовать? Жизнь – это информация!
Сестра Седьмая самодовольно пукнула.
– Я все время слежу за Фестивалем. Ни один из аборигенов не просил его об информации. Ни один! Вещи – да. Пища – да. Машины, вплоть до репликаторов – да. Но философия? Искусство? Математика? Онтология? Возможно, мы свидетели первой цивилизации зомби.
От темы зомби Сестра Седьмая всегда приходила в возбуждение. Древние гипотезы о давней, досингулярностной працивилизации говорили о зомби – не сознающей себя сущности, действующей, однако, так, будто обладает сознанием. Зомби плачут, кричат, разговаривают, едят и ведут себя как настоящие личности. Если их спросить, они будут утверждать, что сознание у них есть – но за этой маской поведения нет никого и ничего. Нет внутренней модели Вселенной, в которой они живут.
Философы склонялись к гипотезе, что подобных зомби не существует, и всякий, заявляющий себя личностью, личностью и является. Сестра Седьмая не была в этом убеждена. Люди – морщинистые гомойотермные антропоиды с до смешного маленькими резцами и анархическим общественным устройством – не казались ей особо реальными. И она постоянно выискивала свидетельства, что они вообще не личности.
Та-Кто-Наблюдает придерживалась мнения, что ее однопометница снова жует корни, но она, в отличие от Сестры Седьмой, была не практикующим Критиком, а Наблюдателем.
– Думаю, нам надо прежде всего решить этот вопрос насчет зомби, а затем только приступать к их остальным проблемам.
– И как ты предлагаешь этим заняться? – спросила Та-Кто-Наблюдает. – Опять же вопрос субъективности. Я тебе говорю, единственный жизнеспособный аналитический образ действий – это интенциональный подход. Если нечто объявляет себя обладателем сознания, то поверь этому нечто на слово и рассматривай его как обладателя сознательной интенции.
– Но очень же легко запрограммировать мышку пищать: «Я мыслю, следовательно, существую!» Нет, сестра, мы должны туннелировать ближе к поверхности, если хотим найти корни разумности. Нужен тест, такой, что зомби застрянет, а личность пройдет.
– И у тебя есть на примете такой тест?
Сестра Седьмая хватанула лапой воздух и щелкнула огромными желтыми клыками.
– Да, думаю, я могу такой составить. Важная характеристика сознательных существ состоит в том, что они принимают интенциональный подход: то есть они моделируют интенции других существ, чтобы предвидеть их поведение. Когда они применяют такую модель к другим, то обретают способность реагировать на эти интенции до того, как те станут очевидными. Когда они применяют эту модель к себе, то обретают самосознание, то есть понимание собственной мотивации, и тем самым – способность ее менять.
Но пока что я не видела, чтобы их мотивация была самоизменяющейся, не видела ничего, кроме встроенных инстинктов. Я хочу протестировать их, поставив их в ситуацию, когда их собственное представление о себе будет контрастировать с их поведением. Если они приспособят этот «образ себя» к новым обстоятельствам, мы будем знать, что имеем дело с братьями по разуму. Что решительно скажется на природе нашего обзора.
– Это звучит как травматичная или трудная методика, сестра. Мне придется обдумать это, прежде чем представить Матери.
Седьмая испустила булькающий смех и шлепнулась на пузо.
– Однопометница моя! Как ты думаешь, что у меня на уме?
– Не знаю. Но если это что-нибудь в твоем обычном стиле…
Та-Кто-Наблюдает замолчала, увидев триумфальный блеск в глазу сестры.
– Я всего лишь предлагаю начать Критиковать минимальную их выборку чуть-чуть тщательней, чем обычно, – предложила Сестра Седьмая. – А когда я закончу, все живущие будут знать, что их Критиковали . В этом и состоит моя методология.

* * *

Капитан третьего ранга Крупкин освободился для встречи с Василием Мюллером только через два часа, но это не было сознательной интенцией. Почти сразу, как только запитали и запустили поле главного двигателя, и корабль плавно двинулся прочь от Кламовского лифта, пейджер Крупкина пискнул:
ВСЕМ ОФИЦЕРАМ НЕМЕДЛЕННО СОБРАТЬСЯ В ЗАЛЕ «Д».
– Мать твою в железо, – вздохнул механик и бросил, выходя, Павлу Грубору: – Старик меня вызывает прямо сейчас. Ты пока займись этим береговым механиком и выясни, сколько ему еще возиться с установкой компенсатора? И кинь мне на пейджер, когда узнаешь.
Не ожидая ответа, он вышел.
Михаил Крупкин любил свою работу и особо не ожидал повышения по службе. Судовыми машинами он занимался уже четырнадцать лет и собирался спокойно дослужить до счастливой отставки, с работой на каких-нибудь коммерческих линиях. Но вот такого типа сообщения полностью лишали его внутреннего покоя. Это значило, что начальник будет задавать вопросы о готовности систем, а с этими дурацкими непонятными коробками в машинном отделении… Может, «Полководец» и стал мобильнее, но он, Крупкин, не может отвечать за него теперь на сто процентов.
Что в этих ящиках, он не знал, но не сомневался, что именно ради них Адмиралтейство потратило несколько миллионов крон на модернизацию двигателей. И почему-то тщательно уклонялось от всяких разговоров о программном обеспечении этих ящиков. А они, подключенные к двигателю, были также подключены по новой широкополосной линии связи к тактической сети. Что-то тут было подозрительное.
Пережевывая мысленно все это и еще многое, он вошел в экспресс-лифт, поднявший его в конференц-зал офицерской палубы. Дверь в зал «Д» была открыта, его ждали. Почти все старшие офицеры уже собрались. Старпом Илья Муромец, лейтенант Хельсингас из управления огнем, люди из разных боевых частей, Вульпис из релятивистов… Он вроде бы последний, если не считать капитана, у которого есть причины приходить позже всех.
– Привет, Илья! Что стряслось?
Тот посмотрел на него.
– Капитан у адмирала. Придет – объявит, – ответил он. – Я сам толком не знаю, но вроде ничего конкретного.
Крупкин молча перевел дух. «Ничего конкретного» – значит, дело не в ходовой части корабля. Стружку ни с кого снимать не будут. Нельзя сказать, что каперанг Мирский придирчив – по меркам Новой Республики, – но он бывал совершенно безжалостен, если считал, что кто-то не усердствует в работе.
Вдруг атмосфера в зале переменилась. Все повернулись к двери, разговоры стихли, офицеры встали по стойке «смирно». Капитан Мирский на долгую секунду остановился, оглядывая своих офицеров. Очевидно, зрелище его удовлетворило, и первые его слова были такими:
– Господа, прошу присаживаться. – Пройдя к креслу во главе стола, он положил перед собой толстую папку. – Сейчас одиннадцать тридцать. Дверь в это помещение закрыта и закрытой останется до двенадцати часов ровно, если не произойдет ЧП. Я уполномочен вам сообщить, что вводится в действие боевой приказ. Мне неизвестно, какие политические соображения лежат в его основе, но в штабе адмирала Курца меня информировали, что вряд ли возможно иное разрешение кризиса, кроме военного. Соответственно нам приказано идти в составе экспедиционного соединения номер один к Рохарду согласно боевому плану «Омега – зеленый горизонт». – Мирский придвинул кресло и сел. – Есть вопросы по этой части перед тем, как я перейду к нашим конкретным приказам?
Руку поднял лейтенант Марек.
– Господин капитан, известно ли нам что-нибудь об агрессоре? Насколько я понимаю, цензурное ведомство проявило бдительность более обычной.
– Хороший вопрос. – У Мирского дернулась щека, и Крупкин глянул на лейтенанта: молодой пацан из Тактики, на корабль пришел меньше полугода тому назад. – А на хороший вопрос следует давать хороший ответ. К сожалению, я его дать не могу, потому что никто не счел возможным мне рассказать. Итак, лейтенант, как следует расположить наши силы на случай худшей из возможных ситуаций?
Лейтенант Марек гулко сглотнул слюну. Он слишком недавно появился на «Полководце», чтобы просечь сократическую манеру капитана по проверке знаний своих подчиненных – наследие двух сроков преподавания в Академии штаба ВКФ.
– Против кого, господин капитан? Если бы дело было просто в подавлении местного мятежа, проблем бы не было. Но у Рохарда есть заслон, состоящий из эсминца плюс пункты наземной обороны, и подавить они могли бы не хуже нас. И нас бы не послали, если бы этих сил было достаточно в сложившейся обстановке. Значит, там должен быть активный противник, уже лишивший местную оборону возможности влиять на ситуацию.
– Точный вывод, – невесело улыбнулся каперанг. – Который будет правдив независимо от того, кого мы там встретим. К сожалению, я знаю столько же, сколько и вы, плюс еще одно: очевидно, эсминец «Сахалин» был сожран. Мне неизвестно, метафора это или буквальная истина, но явно никто не знает, что это за Фестиваль такой, на что он способен и не вызвал ли у него эсминец несварения желудка. Но мы не забудем нашу присягу на верность Императору и Республике: что бы они ни решили предпринять, мы – их правая рука. Если они решат ударить на врага – мы ударим всей силой. Пока что будем предполагать худшее. Что если у врага есть корнукопии?
Марек посмотрел озадаченно.
– А ведь это палка о двух концах, господин капитан. С одной стороны, у них есть средства, позволяющие производить оружие быстро и не пачкая рук. А с другой стороны, раз они не привыкли работать, откуда у них взяться настоящему боевому духу? Способность производить товары еще не приносит победы тем, кто развращен и расслаблен изнеженной жизнью роботовладельцев. Откуда у них возьмутся традиции, стиль доблестных вооруженных сил?
– Вот и посмотрим, – непонятно ответил Мирский. – Пока что я предпочитаю предполагать худшее. А худший случай – это что у противника есть корнукопии, и он не разложен и не труслив.
Марек чуть качнул головой.
– У вас вопросы, лейтенант?
– Господин капитан, разве такое возможно? – встревоженно спросил Марек.
– Возможно все, – веско сказал капитан. – И если предполагать худшее, то все неожиданности могут быть только в лучшую сторону. – Он отвернулся от наивного лейтенанта. – Следующий.
Крупкин, имевший как инженер собственное мнение о целесообразности запрета технологий по социальным причинам, кивнул про себя. Мирский ничего вслух не сказал, но механик отлично понимал, что подумал капитан: «Декадентская жизнь изнеженных роботовладельцев отнюдь не препятствует воинским традициям. На самом деле даже оставляет больше времени, чтобы сосредоточиться на существенном».
Капитан продолжил перекличку офицеров, спрашивая их о готовности их частей.
– Машинное отделение. Капитан третьего ранга Крупкин.
Тот подавил недовольный вздох.
– Береговой механик еще не закончил работу по модернизации компенсаторов дрейфа нуля.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41