А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Она очень удивилась, когда Харрисон отвернулся с потемневшим от гнева лицом.
– Но я тогда не знала тебя! – воскликнула она вдогонку, когда он устремился по дорожке, ведущей к океану.
Она никак не ожидала, что он может ее ревновать. В конце концов, он сам просил ее рассказать ему об этом. Она с беспокойством следила с террасы, как он ходил взад и вперед по кромке белого песка у воды. Он смотрел прямо перед собой, не замечая красоты вокруг, и когда он наконец повернул к дому, она бросилась по песчаной тропинке ему навстречу, страшась, что он больше не любит ее. Он сгреб ее в объятия и с волнением взглянул на нее.
– Я люблю тебя, Джесси-Энн, – страстно проговорил он. – Мне все равно, что было раньше. Я просто очень люблю тебя.
– И я люблю тебя! – закричала она, чувствуя, как тяжесть свалилась с ее сердца. – Именно поэтому я вышла замуж за тебя, а не за другого.
Харрисон поднял ее на руки и понес через веранду в спальню, где осторожно опустил на их большую кровать. Его стройное, загорелое тело трепетало страстью, когда он ласкал ее, подавляя свои желания, стараясь удовлетворить ее. От его прикосновений ее маленькие коралловые соски стали твердыми, а его губы медленно двигались по ее телу, вниз, к ее животу и дальше, по длинным нежным бедрам, пока не коснулись пальцев ее ног, покрытых розовым лаком. Она вскрикивала, желая его, в ожидании, когда же он проникнет в нее. Она изогнулась, чтобы встретить его, а Харрисон наконец вошел в нее и закричал от переполнявшей его страсти, которая выплеснулась в нее.
– Ты моя, Джесси-Энн, – шептал он, когда они лежали в объятиях друг друга, – теперь ты принадлежишь только мне.
О своей первой жене он рассказывал совсем немного, и это тревожило ее, казалось, что связанное с Мишель было каким-то темным секретом.
Не в состоянии сдержать накопившиеся вопросы она попросила его:
– Пожалуйста, расскажи мне о Мишель.
До сих пор Харрисон никому не рассказывал, что случилось тогда, даже своему сыну, пряча свои воспоминания глубоко в душе, поскольку они причиняли ему слишком много боли. Поначалу он думал о Мишель днем и ночью каждую минуту, и несмотря на то что прошло восемнадцать лет, она до сих пор оставалась для него эталоном женщины. Но неожиданно для себя начав рассказывать о ней, он уже не мог остановиться, чувствуя при этом огромное облегчение.
Джесси-Энн завороженно слушала рассказ Харрисона о том, что Мишель была его подружкой с детства. Ее родители жили рядом и дружили с его семьей. Он обожал ее с того самого момента, когда увидел ее, новорожденную, на руках матери. Тогда ему было четыре года. В школе Мишель превратилась в очаровательную, улыбчивую, застенчивую девочку, и получилось так, что Харрисон всегда опекал ее. Именно он приходил ей на помощь в ее детских драках, он помогал делать ей уроки, он приходил к ней на день рождения, и она приходила на день рождения к нему; вдобавок их семьи часто отдыхали вместе. Харрисон отчаянно скучал по ней, когда впервые уехал надолго, сначала в школу, потом в колледж, хотя все это время они переписывались.
Летом, когда ему исполнилось девятнадцать лет и он приехал домой из Принстона на каникулы, он обнаружил, что у Мишель появился мальчик. От ревности он не находил себе места. Хотя сама она училась еще в средних классах, парень был старше – ему было семнадцать и, как догадывался Харрисон, был «не промах». Он играл в бейсбольной команде, занимался бегом, был чемпионом по плаванию – легче было перечислить, чем этот парень не занимался, причем везде он был на высоте.
Единственное, чем мог взять Харрисон, – он был старше его на два года и уже учился в Принстоне. Он срочно пригласил Мишель на футбольной матч в колледж, опередив ее дружка-атлета из старших классов. На вечеринке по случаю Рождества в Принстоне он нашел в своем подарке-сюрпризе маленькое колечко с искусственным изумрудиком и двумя крошечными «бриллиантами». Когда он надел его на палец Мишель, она торжественно посмотрела на него своими темными, как у него, глазами.
– Я навсегда сохраню его, – пообещала она.
Позже Харрисон заказал у Тиффани золотое кольцо с настоящими камнями, которое было точной копией его первого подарка, и с нетерпением стал ждать, когда ей исполнится семнадцать лет, чтобы сделать официальное предложение и подарить уже это кольцо.
– Теперь я буду носить оба, – смеясь, сказала тогда Мишель, – по одному на каждой руке.
Родители с обеих сторон были в восторге – ничего лучшего для своих детей они не могли желать – и с радостью дали согласие на свадьбу, которая состоялась в день восемнадцатилетия Мишель. Харрисону исполнилось уже двадцать два года, он был выпускником Принстона и собирался поступать на курсы бизнесменов в Гарварде. Они сняли небольшую квартирку, окна которой выходили на реку Чарлз, и были бесконечно счастливы. Она стала для него всем, о чем он мог только мечтать: его другом, его любовью, его спутницей, а скоро и матерью его ребенка.
Беременность придала Мишель какую-то неземную красоту. По-девичьи хрупкая, она гордо носила в себе их ребенка. На ее обычно бледном лице появился нежный румянец, а глаза светились счастьем. Их сын Маркус оказался крупным ребенком, весившим девять фунтов и две унции. Но вдруг оказалось, что все силы Мишель как будто перешли в него. Она была счастлива, став матерью, но быстро уставала и становилась безучастной ко всему. Они переехали в дом за городом, с большими газонами, чтобы их ребенку было где резвиться, с тенистыми деревьями вокруг, чтобы защищать его от солнца. Взяли для ребенка и няню, чтобы она делала все необходимое, потому что Мишель продолжала жаловаться на усталость.
– Мне кажется, я просто разленилась, – успокаивала она Харрисона, когда тот стал настаивать на том, чтобы она обратилась к доктору. Но оказалось, что состояние Мишель объяснялось не ленью. Это была лейкемия. Мишель умерла меньше чем через год. Ее похоронили с его двумя кольцами на руках, одним – из коробки с сюрпризом, а другим – от Тиффани.
Сначала Харрисон во всем винил только себя. Он должен был больше заботиться о ней, не допустить беременности, ведь она была еще такой маленькой, такой хрупкой… Затем стал винить Маркуса за то, что тот вытянул из нее все силы так, как он высасывал из нее молоко. Но в конце концов он осознал, что дело было ни в том и ни в другом. Просто Мишель заболела и умерла. Такое случалось с людьми каждый день… Но почему с Мишель? Почему с Мишель – и с ним?
Оставив сына у своей матери, Рашель Ройл, он уехал в Европу в надежде убежать от своего горя. Сначала он без дела шатался по Лондону и Парижу, но через несколько месяцев обнаружил тихий французский замок в лесу, где, к его великому удивлению, читали лекции по европейскому и международному бизнесу. Мирное окружение и занятия вернули его на землю, и он смог вновь начать жить. Вернувшись домой, он погрузился с головой в работу, почувствовав, что сможет забыть прошлое в холодной логике фактов и цифр. А затем он заново обрел своего сына.
Харрисон пренебрегал Маркусом, когда тот был совсем маленьким. Он не хотел его видеть, сын напоминал ему о болезни Мишель и ее смерти. Какое-то время, уже после возвращения Харрисона из Европы, он едва мог выносить его присутствие. В три года Маркус был крупным ребенком с внимательным взглядом и копной светлых волос – хотя почему они были светлыми, так и осталось загадкой, ведь Харрисон и Мишель были темноволосыми. С деловым видом он часто крутился около Харрисона, когда тот работал за письменным столом, сначала около окна, потом осторожно подходил все ближе, пока Харрисон вдруг не поднимал головы и не обнаруживал его рядом с собой. Его сын смотрел на него доверчивыми черными глазами и широко, по-взрослому улыбался, как своему закадычному другу, которому он хотел помочь и в чьей жизни хотел принимать участие. И заледеневшее сердце Харрисона оттаяло. Они стали друзьями, почувствовав наконец себя отцом и сыном.
Джесси-Энн показалось, что рука Харрисона, которую она держала, стала совсем холодной в этот теплый, соленый вечер. Встав с постели, она добежала до гостиной и налила ему в стакан немного бренди. Согрев бокал в руках, она протянула его ему. Черные глаза Харрисона были все еще затуманены воспоминаниями. Он взглянул на нее.
– Я никому не рассказывал о Мишель, – признался он, – того, что рассказал тебе. Всю горькую правду.
– Хорошо, что ты рассказал мне об этом, – прошептала она, почувствовав к нему столько нежности, сколько не чувствовала, даже занимаясь с ним любовью. Она как бы увидела его с другой стороны, он открыл ей душу раненого человека, прятавшегося за бесстрастной маской преуспевающего администратора. Имевший все на свете, он тем не менее знал, что значит потерять дорогого человека. Харрисон испытал горе, которое ей никогда не приходилось испытывать, и ее сердце обливалось кровью от сострадания к нему.
Стоя на коленях у кровати и продолжая держать его за руку, она поцеловала его пальцы, а он, улыбнувшись, взъерошил ей волосы на голове.
– Все это было много лет назад. Мы с Мишель были просто детьми. Сейчас все по-другому. Мы вместе, ты и я, Джесси-Энн. И я хочу, чтобы ты знала, что никогда в жизни я не был так счастлив, как сейчас.
Наутро, когда они, обнаженные, плавали на своем уединенном пляже, Харрисон прижал ее к своему упругому телу, вспенив воду вокруг них, и поцеловал в мокрое, смеющееся лицо.
– Ты такая красивая, – сказал он. – Не могу не любоваться тобой, изгибом твоей шеи, твоей улыбкой, движениями… Ты – как ожившая сказка в моей жизни.
– Если бы ты видел меня в детстве! – рассмеялась она. – До четырнадцати лет я была длиннющим худым ребенком со скобками на зубах. Мне и в голову не могло прийти, что я могу стать красивой. Да я особенно и не думала об этом. Красивыми были мои подружки. Они были маленькими и привлекательными. У них были хорошие фигурки, а у меня кожа да кости. Их зубы не нуждались в скобках, и их волосы были послушными и пышными. Господи! Как нам было весело, несмотря ни на что! Мальчишки звали нас заводилами, хотя я не очень соответствовала этому прозвищу. Думаю, что у нас была просто отличная компания. Мы были вдохновителями и организаторами танцулек и всяких вечеров. Мы решали, кого приглашать на них, а кого нет, хотя для нас это не имело значения, ведь у нас был свой узкий круг избранных, и мы признавали только своих. Мы все делали вместе – оставались ночевать в гостях друг у друга, вместе делали уроки, бегали по субботам на свидания, причем только с самыми симпатичными ребятами. Но знаешь что? Мне всегда было чуточку жаль других – тех детей, у которых, казалось, не было друзей, их никуда не приглашали. В общем, они были изгоями.
– Как я, – сказал он. – Тебе бы стало меня жалко, потому что я был бы в стороне от вашей чудесной компании.
– Все это было провинциальными штучками, – призналась она, с иронией оглядываясь назад. – Даже в семнадцать лет ты был более искушенным в жизни, чем те ребята, которых я знала.
Она взглянула на него:
– Не могу тебя представить изгоем, Харрисон. Ты прирожденный лидер, всегда знаешь, как управлять ситуацией…
– Это не так, – прошептал он, снова целуя ее мокрую щеку, – не так, моя дорогая Джесс. Мне нравятся твои воспоминания о провинциальной жизни. Мне хотелось бы познакомиться с твоей семьей, твоими друзьями… Я завидую твоему детству.
– Завидуешь? Но у тебя всегда было все на свете! – воскликнула она.
– У моей семьи были деньги, но это далеко не все на свете, Джесс. У меня никогда не было того, что имела ты.
– Ну конечно, мы съездим с тобой ко мне домой, – пообещала она. – Но знаешь, каждый раз, когда я приезжаю туда, мне кажется, что я немного отдалилась от дома. Все теперь как-то по-другому.
Она нахмурилась, вспомнив свои ощущения в последний приезд домой. Разве ей не показалось трудным приноровиться к ритму жизни ее семьи и друзей? Может быть, она стала жить в другом, более стремительном ритме? Полагаться только на себя в жизни, полной острых углов? Но сейчас она была замужем, и все должно было измениться. Она постарается быть именно такой женой, какой Харрисон хотел бы ее видеть.
Два месяца спустя Джесси-Энн стояла в безупречной гостиной трехэтажного пентхауса на Манхэттене из двадцати восьми комнат, который с этого момента был ее домом, – с десятью действующими каминами, стенами, отделанными дубом и шелком от Фортуни, спортивным залом и плавательным бассейном, с замечательной коллекцией картин старых мастеров. С волнением она спрашивала себя: неужели они так много разговаривали первые месяцы, что сказали все, что им нужно было высказать друг другу?
Харрисон теперь был на ногах уже в шесть часов утра и допивал кофе, когда она едва успевала открыть глаза. Он торопливо целовал ее в лоб и в черном тренировочном костюме отправлялся на утреннюю пробежку, потом возвращался на разминку в спортивный зал и оттуда уходил на работу. Он звонил ей один раз утром, один раз днем и уже совсем поздно он звонил из своей машины, чтобы сообщить ей, что направляется домой.
Сначала ей нравилось, что он думает о ней, но потом звонки стали ее раздражать. Уж не проверяет ли он ее, спрашивала она себя. Хочет убедиться, что она там, где должна быть, а не занимается тем, чем не следовало. Чем, например? – думала она. Ходила на демонстрацию мод? Принимала любовников? Но ей не нужны были любовники, Харрисон мог быть в этом абсолютно уверен. Их ночи по-прежнему были полны страсти. Просто ее дни проходили впустую, и она не знала, чем себя занять. Теперь ей стало ясно, что имел в виду Харрисон, когда сказал: «У нас были деньги, но это еще не все…»
С тоской она представляла, какой бы могла быть ее жизнь, если бы она стала моделью «Ройл». Она была бы наполнена работой, путешествиями, появлениями в обществе, новыми лицами. Люди! Черт возьми, вот в чем дело! Харрисон считал ее друзей слишком легкомысленными. Она же нашла скучными его друзей. Когда усталый он возвращался поздно с работы, ему хотелось отдохнуть, тихо и спокойно поужинать с ней вместе. А ей хотелось выйти в город, поэтому почти всегда они принимали компромиссное решение и шли ужинать в какой-нибудь хороший ресторан.
В ее душу закралось подозрение, что Харрисон представлял ее жизнь несколько иначе, чем она свою. Конечно, она была миссис Харрисон Ройл, но одевалась она, как Джесси-Энн, в те вещи, которые ей нравились, игнорируя жемчуг и роскошные меха, которые он купил для нее. Ей казалось, что это забавляло Харрисона, но он был смущен, когда на вечере, устроенном им для директоров магазинов компании «Ройл», она вышла к гостям в белом свободном пиджаке с широкими плечами и красных атласных брюках, с огромной красной брошью на груди. Она выглядела потрясающе и знала это, но все другие жены были в натуральных мехах и дорогих платьях, и, конечно, на них был жемчуг.
Она давно не встречала интересных людей. Они с Харрисоном редко приглашали к себе гостей, потому что Харрисон предпочитал быть с ней наедине, – это было замечательно, не считая того, что его дни были заполнены делами и встречами с людьми, а ее – были пусты и одиноки. Они часто ходили в театр, но только вдвоем. Изредка они ужинали с его матерью.
Рашель Ройл была маленькой, похожей на птичку, женщиной, хотя Джесси-Энн считала, что она напоминала, скорее, ворона, чем воробья. У Рашели были иссиня-черные волосы с двумя седыми прядями на висках, которые она собирала в пучок, обычно украшенный шелковым или бархатным бантом от Шанель. Вокруг ее красивых черных глаз, так напоминавших глаза Харрисона, были заметны морщины, которые выдавали ее шестьдесят пять лет, однако лицо у нее было такое же гладкое, как у молоденькой девушки. Благодаря этому странному сочетанию она производила впечатление необыкновенно мудрого человека. Джесси-Энн была уверена, что гладкая кожа Рашели была ее собственной и скальпель хирурга к ней не прикасался, но контраст между глазами женщины, умудренной опытом, и молодым лицом пугал ее.
Рашель Ройл носила одежду от Шанель, как вторую кожу. Ее маленькой фигуре шли костюмы в строгом стиле. Она до сих пор могла носить те костюмы, которые купила еще в пору, когда ей было тридцать лет. За эти годы она приняла «новую внешность» Шанель, предложенную Лагерфельдом, привыкнув к большим плечам и новым приталенным жакетам. Она, вне всякого сомнения, была самая подтянутая и организованная женщина, которую когда-либо видела Джесси-Энн. Она точно знала, что если бы кто-нибудь попытался застать ее врасплох и неожиданно зашел к ней домой, то не увидел бы ее, дремлющую у камина в старом свитере, жующую шоколад и читающую журнал. Рашель была всегда одета в строгую твидовую юбку и шелковую блузку, а на ногах носила двухцветные туфли фирмы «Шанель», которые очень любила. В немолодой Рашели Ройл не было абсолютно никакой небрежности, и после их первой, довольно прохладной встречи Джесси-Энн мрачно сказала Харрисону:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52