А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Через несколько минут тот уже хлопал глазами и бормотал что-то почти членораздельное.
— Живой? — спросила я.
— Живой, ик…
Желтобородый поморщился. Для хакера он был староват. Лет сорок—сорок пять, выглядел на все пятьдесят шесть, что делать, такой образ жизни. Обычно в этом возрасте специалисты по высоким технологиям либо мертвы, либо работают на корпорации, либо безнадежно отстали и подрабатывают продажей разномастной, часто бэушной или ворованной техники. Этот держался на плаву, что само по себе заслуживало уважения.
— А ты…ик…клиент?
— Клиент.
— Ну тогда…ик… давай работать. Я…ик… Серый Жако, может слы…ик…хала? — Он попытался сесть, но конечности его подвели.
— Работать… — задумчиво повторила я. — Тащите-ка, братцы, его в ванную. А я пойду с хозяином договорюсь…
— С Али, что ли? — спросил Рамаль.
—Да.
— Я сам. Заодно по поводу антиквариата поговорим…
Ханзер ушел, его ребята подхватили слабо протестующего Серого Жако и поволокли в ванную. Нечего сказать, маленький город Париж. Все друг друга знают. По крайней мере, арабы.
Утро застало Серого Жако мокрым, синим от холодной воды и с очень больной головой. К шести утра он, наконец, наладил свою технику, нашел необходимые модули, соединил все нужные провода.
Рамаль Ханзер оставил его со мной наедине и теперь со своими бугаями околачивался около дома Али, осуществляя функции внешнего охранения.
Бессонная ночь настроила престарелого хакера на плаксивое настроение.
— Когда-то я был богом. Меня знала каждая собака. И что же теперь? — он горестно развел руками. — Теперь осталось только это? Как же так? К чему все это было нужно?
Он пнул свою конструкцию из проводов, изоленты и мобильной станции. Там что-то щелкнуло, и голографический монитор погас. Жако чертыхнулся, ухватил блестящий разъем, уходящий внутрь одной из плоских коробочек, и с напряженным лицом стал крутить его из стороны в сторону. Через некоторое время голограмма восстановилась, столбики цифр в правой половине рабочего поля пожелтели.
— Скоро будет готово, — пообещал Жако. — Все моей собственной разработки. Еще с Тех времен. Никто не превзошел, никто. Ах, как я гремел… Все начиналось так красиво. Мы все тогда были на переднем крае, выше нас только Небеса. И где-то там был Бог. А мы плевали на все и были готовы продать душу ради новой голографической матрицы. Вот это была свобода! Любовь, деньги, даже жизнь и смерть — все было на кончике наших пальцев. Достаточно только протянуть руку. Жизнь была похожа на калейдоскоп, где темных стекол гораздо меньше, чем светлых. А если рисунок тебе не нравится, то можно просто потрясти трубочку и снова заглянуть в нее.
— Куда же все делось?
— Не знаю, — Жако развел руками. — Просто как-то раз калейдоскоп треснулся об асфальт. Стеклышки полетели в разные стороны. И тогда я понял! Я догадался, что был одним из этих стеклышек, которые можно вертеть и тасовать, как угодно, для получения нужного рисунка. Так и было. Точно, точно… Пока эта игрушка не надоела.
— Кому?
— Ну, этим… — он указал пальцем куда-то вверх. — И многие тогда разбежались, бросили все. Свободу, любовь… А я был лучшим среди них! Я мог все. И могу все. Только мне скучно, вокруг дети, у них лишь глупости на уме. Точно, точно… Глупости. . Я могу все, но не могу бросить и уйти.
— Так чего же ты тут делаешь? Корпорации тебя бы разорвали…
Меня опутывали провода, шевелиться было трудно, да и, учитывая работоспособность оборудования, не рекомендовалось.
— Так оно и было бы, точно, точно… Но корпорации это не для меня, — он тер виски. — Я люблю волю. Свободу. Чтобы никто над душой не висел. Не хочу, не хочу… Я и сейчас бы, если бы хотел… Точно…
Краем глаза я видела его, с искусственной бородой и мешками под глазами, человека, который ждал вечного лета, но, промахнувшись дверью, попал в зиму. Цифры покраснели, внизу голограммы побежала строка состояния.
— Опля, — воскликнул Жако. — Готовься. Сейчас поплывем.
— На что это будет похоже?
— Скорее всего, на игру. Для меня это игра ума, а для тебя все будет выглядеть еще интереснее.
— Как?
— Если бы я знал! Иногда никак, иногда кошмары. Если техника качественная, то ты ничего не поймешь. А в нашем случае, скорее всего, будет что-то.
— Ты можешь говорить яснее?
— Мог бы, — Жако погрузил пальцы в голограмму, в зависимости от его действий там что-то вспыхивало, менялось. — Если бы сам знал. Я связывался с этой технологией лишь несколько раз в жизни. И это в лучшие годи. И никогда я не таскал в себе это дерьмо… Так что не знаю. Моя забота — защита. В этом есть что-то нечестное.
— То есть?
— Пока есть защита, есть и я, но как только защита будет снята, меня выдавит из твоего сознания.
— Не понимаю.
Утро показалось мне темным. Голограмма с рабочей станции Серого Жако расширялась, поглощала свет и пространство комнаты.
— Защиты лучше, чем человеческое сознание, еще не придумали. Почему ты думаешь, я не пошел работать на корпорации?
— Почему?
Внутри моей головы гудела огромная динамо-машина, иногда мне казалось, что с волос у меня начнут сыпаться искры.
— Мне не хочется быть… — его слова потонули в вязкой голограмме, заполнившей всю комнату.
Синеватый туман начал сгущаться, сжиматься… Потом вспыхнуло белым, и я увидела кулак. Он приближался ко мне медленно, темней и заслоняя мир.
Старость. Небо раскинулось надо мной во всю ширину. Земля глухо бухнула за моей спиной. Кто-то крикнул: “Вставай и дерись!”, а у меня не было сил. Я попыталась оттолкнуться от земли, подпрыгнуть в воздух, который когда-то, раньше, был таким податливым и упругим, а сейчас превратился в подобие вязкого желе. Все, чего мне удалось достичь — это перевернуться на бок, упереться рукой и приподнять туловище. Вены синими жгутами пульсировали под серой дряблостью кожи. Мне показалось, что я слышу, как хрустят ломкие суставы и как кости готовы смяться под непосильной ношей собственного веса. Толкаясь слабыми ногами, я пыталась ползти, кричать, но из беззубого рта вырывались только хрипы и стоны. И когда круглоносый ботинок, чем-то напоминающий блестящий от воды клюв дельфина, сокрушил мои ребра и перевернул меня, как черепаху на панцирь, я заплакала. Не от боли. Мне стало невероятно, невозможно жаль себя, жаль этой беспомощности и беззащитности перед окружающей реальностью, и еще мне было стыдно от собственной слабости.
Я лежала в пыли, ожидая смерти, но та не приходила, хотя ее присутствие ощущалось уже давно. Вокруг меня клубилась жизнь, кто-то бегал, кричал. Я находилась будто бы снаружи или где-то на фоне этой жизни. Меня замечали, но все равно проходили мимо. Впрочем, я не хотела внимания. Меня злило их равнодушие, но еще больше раздражало бы участие. Поэтому в глубине души я, наверное, радовалась собственной эфемерности. Ощущая некую ущербность старости, сторонилась других стариков. Все вокруг мне было неинтересно… В тумане подступающей дряхлости я поняла, кому принадлежал тот кулак и кто так жестоко избивал меня. В той последней драке меня все-таки победила жизнь. Она отбросила меня, уставшую от боев, на спину, в старость, в беззащитность и созерцательность.
Старая, медленно, но не мучительно умирающая черепаха, лежащая на собственном панцире. Она не стала глупее от времени, она сделала все, что могла. Теперь пришло ее время смотреть и видеть, как течет жизнь, как она приносит и уносит вещи, людей, мысли. Все это что-нибудь да значит и, наконец, есть время задуматься об этом. Кому-нибудь потребуются ответы, и они у меня будут.
Как только я поняла это, земля за спиной сделалась мягкой, осторожно подняла меня и неторопливо понесла. Я увидела, что это не земля, это вода, та самая река, которая и есть жизнь, только теперь ее течение изменилось для меня. От этого простого знания по моему лицу снова потекли слезы.
— Держись, детка, — откуда-то из небесной голубизны до меня долетел голос. — Это только первый уровень, но мы его прошли…
— …шли…шли…шли… — заголосило эхо на разные голоса.
— Тут твой араб звонил, — с трудом разобрала я через дробящееся и прыгающее эхо.
— …нил…нил…нил…
— Просил…
— …сил…сил…сил…
— К хирургу приходили, — закончил предложение голос, и эхо обрушилось на меня снежной лавиной.
Звук обступил со всех сторон, обрел плотность, сжал до темноты в глазах. Я закричала и начала умирать. Это было трудно — умирать после стольких лет жизни. Я была похожа на бильярдный шар, который катился в бесконечную темноту лузы, и только где-то наверху еще оставался свет, но он удаляется, удаляется…
Так падают спиной в холодную воду, с расширенными от ужаса и предвкушения глазами. Вернуться невозможно, теперь лишь падать и падать. Мое тело вспахали черви, но мне было все равно. Одиночество и темнота овладели мной. Было так спокойно проникать в землю.
С болезненной ясностью я вдруг ощутила, как вокруг меня все движется и изменяется. Каждое движение ветра, полет мухи, взрыв проклюнувшейся семечки — все отзывалось во мне волнами ощущений, которым не было аналогов в человеческом языке. Я все еще была собой, но постепенно, расходясь в ширину, теряла личность, обнаруживая себя в траве, в воздухе, в каждом звере и в каждой птице, в человеке… Самоощущение исчезало медленно-медленно. Так приходит сон к уставшему человеку. Надо мной двигалась жизнь, но она меня больше не пугала. На смену беззащитности пришло понимание высшей защищенности, какой обладают только мертвые, потому что мертвые являются частью окружающей действительности. Мертвые — это те берега, по которым несет свои воды жизнь. Все в мире проходит через заботливые руки мертвых.
— Защищены только взрослые и мертвые, — громко сказал кто-то. — Взрослые меняют окружающую реальность, а мертвые являются ее частью.
Мне было все равно. Меня не было в какой-то конкретной точке пространства и времени. Я была везде. Но подобно воде, просачивающейся через мельчайшие отверстия, эта фраза нашла ходы, проникла в меня, что-то кольнуло и, будто рябь по воде, побежали ответные реакции… Сначала маленькие, потом больше… Где-то в гулкой, плещущей темноте я нащупала ниточку логики. Защищенная жизнь взрослого, беззащитная старость, защищенная смерть. Что-то должно быть дальше, потом, после смерти.
И когда пространство, которым я была, вдруг начало сгущаться, стягиваться к своему невидимому еще центру, я уже знала, что последует за этим. Я теряла свои позиции с пугающей стремительностью. Откуда-то накатил дикий животный страх. А меня все несло и несло, тянуло, и вот уже движение превратилось в давление, давление в боль, мне стало не хватать воздуха. Расставаться со смертью, покоем, защитой и темнотой не хотелось так, как когда-то не хотелось умирать. И я сопротивлялась. Чувствуя, как тает память, как исчезает все, некогда составлявшее мое существо, как под давлением извне пропадает последняя составляющая, не уничтоженная даже смертью, основа, фундамент… Я еще слабо трепыхалась, придавленная, скрученная страхом, подтянув колени к голове, когда в давлении наметилась едва заметная слабина. Будто в сплошной стене черных туч образовалось окошко, — через которое человек смог видеть звезды. Потянувшись туда, я ощутила облегчение и пьянящую возможность выбирать!
Система замерла в нерешительном равновесии, ожидая любого моего жеста, действия, движения. Где-то там, передо мной, была смерть, темная, привлекательная, непробиваемая в своем могуществе. Оставалось только протянуть .руку…
И я не сделала этого.
Когда последним толчком меня снова выбросило в воду жизни, я уже кричала от света, боли, информационного шока, травмировавшего сразу все мои органы чувств, от всего нового, страшного и огромного…
— Новорожденный так же беззащитен, как и старый. Именно это качество является одним из основных движущих факторов для дальнейшего развития живого существа, — сказал уже знакомый мне голос. — Добро пожаловать в базу данных “Антропотехника” (1).
1 — Антропртехника — antropotechnics — совокупность прикладных, гуманитарных и технических знаний для работы с человеком; эффективные технологии воздействия на сознание человека, предполагающие возможность принципиальной подверженности человека искусственным воздействиям и их ограничениям; специфические методы работы с сознанием, психическими процессами и телесностью человека, основанные на различных формах тренингов, практиках медитации и аскезы, отдельных антропотехнических средств (иногда на опытах наркотического галлюцинирования в отдельных маргинальных группах). В своих крайних формах антропотехнические практики могут приходить в столкновение с законом и требуют правового регулирования. (Словарь прикладной интернетики)
Мир начал таять. Провода, желтая борода Серого Жако, тяжесть в голове и сухость во рту.
— Ну, как ощущения? — Серый Жако помог мне подняться на ноги, обрывая провода, как будто свежие ростки с поваленной, гнилой колодьь — Есть что-нибудь новое?
— Новое…
Я прислушалась к ощущениям своего организма. Впечатления от старости, смерти и нового рождения были настолько свежими, что мне хотелось потрогать себя, осмотреть.
— Это пройдет, точно, точно… Остаточные действия защиты, — Жако отвел меня к кровати, усадил, сам присел на корточки и заглянул в глаза. Пощелкал пальцами перед лицом. — Колесо Сансары. Красивый, но не новый ход.
— Что это значит?
— Такая система. Сначала ты старишься, потом умираешь, а затем возрождаешься. На каждом из этих этапов можно остановиться, и тогда начинай все сначала. Точно. Я иногда думаю: очень хорошо, что Колесо не имеет активной формы. Без шансов тогда. Точно, точно… Теперь ты должна почувствовать…
Серый Жако поводил рукой где-то над своим затылком, словно показывая мне, где и что я должна почувствовать. Но я все поняла уже без него. У меня за спиной кто-то стоял. Ощущение было настолько реальным, что я обернулась.
— Почувствовала, — заключил Жако. — Точно, точно.
За спиной никого не было, просто носитель так ассоциировался моим сознанием.
— Это пройдет, — снова подал голос Серый Жако. — Потом адаптируешься и перестанешь его замечать. Точно, точно… Конечно, могут быть и осложнения. Но легкая форма раздвоения личности еще никому не вредила. Кстати, объявлялся твой араб, говорил, что к хирургу приходили и что тебе лучше бы уходить, поскольку около дома что-то не так. Что не так, не сказал. Вообще он козел, странно, что ты связалась с арабами. Они без башни совсем, точно, точно.
— Потому и связалась. Я думаю, что мы до сих пор живы только потому, что вокруг нас крутятся черные. Ни один белый не сможет вот так нахально предложить мне автомат в центре города, среди незнакомых людей. Принести и выложить на стол. Где он сейчас?
— Автомат?
— Нет, Рамаль.
— Без понятия. Давай решим вопрос с деньгами, а то мне в ваших разборках участвовать не прет совершенно. Да и полечиться мне точно надо.
Я кивнула. Ощущение было, как от бессонной ночи, когда встать по какой-то причине не решился и комкал простыни до утра.
Когда Жако собрал вещички и направился к двери, я его окликнула.
— Погоди, вместе выйдем.
— С чего такая опека?
— Ни с чего, просто так будет лучше. Я только с хозяином попрощаюсь.
Я подхватила куртку, сумку с вещами и пистолеты. Один запихала за пазуху, второй засунула под ремень, накрыв сверху легким свитером. Али не спал, сидел на кухне и пил синтетический кофе из маленькой кружечки. Перед ним стоял большой керамический кофейник.
— Я съезжаю, Али. Могут прийти, ты извини, что так вышло.
— Это ничего, мадам. Каждый, кто поселяет у себя жильцов, так или иначе понимает, что с ними могут возникнуть проблемы. К тому же в моей семье понятие гостя сохраняет свое значение. И если вы решите остаться…
— Нет, мне лучше уйти.
Али кивнул.
— Тогда передайте Рамалю, что антиквариат будет его ждать.
— Хорошо, — я сделала два шага в сторону двери, но вернулась. — Али, а что это за антиквариат? Я точно знаю, что спроса на старые вещи нет, а то, что ты держишь в доме, не имеет ценности.
Али допил кофе, вздохнул и налил еще.
— Всегда есть спрос на старые вещи, — произнес он. — Я могу продать любые старые вещи. И кто-то обязательно их купит.
Почему-то я вспомнила приобретенный у Ханзера пистолет…
— Может, пойдем, а? А то мне бы полечиться точно, точно надо, — сзади заскулил Серый Жако.
— Идем, идем…
На лестничной площадке нас ждал Ханзер. Он обеспокоено смотрел куда-то вниз, вглядываясь в темноту, царящую на площадке первого этажа.
— Что там?
— Плохо, — хмуро отозвался Рамаль. — Мои ребята, конечно, внизу, но я не могу понять… Что-то не так. Чем быстрее мы отсюда уберемся, тем лучше.
— А я могу спуститься? — спросил Жако.
— Ты вообще можешь валить на все четыре стороны, — поморщился Рамаль. — Тебя никто не держит.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33