А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

О Боже, Шеридан по своему опыту слишком хорошо знал, что тогда творилось в ее душе!Как может он оставить ее одну с таким адом в сердце?Олимпия была единственным человеком в его жизни, которым он по-настоящему дорожил. И вот он покинул ее, убежал на край света!Шеридан подтолкнул камешек носком сапога в костер и стал наблюдать, как его лижут языки пламени.— Рабан, — сказал он, — вы знаете, что такое мужество? Молодой граф, строгавший от скуки палку, не сразу ответил.— А что, вы хотите просветить меня на этот счет?— Нет, я спрашиваю вас.— Что такое мужество? — переспросил Рабан, поигрывая палочкой. — Как заметил Сократ с присущей ему лаконичностью: «Это, конечно, не то, о чем должна знать каждая свинья».Шеридан подтолкнул поближе к огню еще один камешек.— Я все же думаю, что на эту тему у него есть еще кое-какие высказывания.— Конечно. Вы что, старина, совсем забыли Платона? В Афинах люди толпились на углах улиц, чтобы послушать Сократа, рассуждавшего на эту тему.Шеридан бросил в костер третий камешек.— Я никогда не читал Платона, — тихо сказал он.— А-а, — протянул Рабан и прикрыл глаза, вспоминая: — Как это там у него? «А теперь, Лахет, попытайся определить, что такое мужество». И Лахет ему отвечает: «Мне кажется, Сократ, что мужество — это своего рода стойкость души». Кстати, этот ответ мне чертовски нравится, однако для Сократа он, как всегда, оказался недостаточно хорошим, и мудрец, по своему обыкновению, начинает спорить. «Но что ты скажешь, если она сопряжена с неразумностью? — спрашивает он. — Разве не окажется она в таком случае вредной и пагубной?» И этот бедный остолоп Лахет сразу же заливается краской стыда, шаркает ножкой и говорит: «Да, это бесспорно так, Сократ». И тогда Сократ решает наконец, что настало время выдвинуть свой главный аргумент: «Итак, по твоим собственным словам, мужество — это разумная стойкость». Шеридан продолжал смотреть в огонь.— Этой цитаты из древних греков вам достаточно? — спросил молодой граф.— Вполне.Рабан засмеялся и вновь принялся строгать свою палочку.Шеридан закрыл глаза. Он думал о том, как ему выжить в Стамбуле, о неизбежных ночных кошмарах, о постоянном напряжении всех душевных сил, которых у него так мало осталось. Он вдруг вспомнил принцессу и подумал: как научиться воспринимать все свои страхи и ночные кошмары безразлично, не цепенея каждый раз в своих попытках противостоять им?Мужество и верность… «Ты показал мне на деле, что такое мужество и верность», — писала Олимпия в своем прощальном письме.Но Шеридан слишком часто испытывал страх, он не был храбрым человеком, хотя, конечно, обладал некоторой стойкостью. Ведь он удержался и не убил себя, не прибег к этому последнему средству освобождения, хотя очень хотел. Да и сейчас еще хочет этого. Его бесстрашное вмешательство в интриги при дворе султана тоже было своего рода самоубийством — медленным, более приятным, но в конце концов неизбежно заканчивающимся фатальным исходом. Шеридан это знал и потому признавался себе, что не является храбрецом. Он слишком боялся жизни.«Только разумная стойкость является мужеством».Шеридан не очень-то вникал в эти слова. Он не знал, что разумно, а что безумно. Он помнил только одно: он нужен Олимпии. Об этом свидетельствовало выражение ее лица той страшной ночью. Об этом говорило ее письмо.— Рабан, — тихо сказал Шеридан, — я возвращаюсь.— Назад? В Ориенс?— Нет.Рабан отбросил палку в сторону.— Да вы, черт возьми, настоящий идиот. Неужели вы хотите броситься на поиски этой проклятой принцессы?Шеридан снова начал интенсивно разрабатывать свою больную руку, не затрудняя себя ответом. Граф закатил глаза в негодовании.— Господи помилуй, с чего же вы собираетесь начать эти поиски?Шеридан искоса взглянул на него.— Вы точно помните, что она ничего не говорила вам о том, куда направляется?— Ни звука. Я уже рассказывал вам, что, узнав о низвержении монархии в Ориенсе, она села в угол и просидела там три дня с мрачным видом. Она не пыталась ухаживать за вами и ничего не говорила, а просто сидела, сжав руки, и смотрела на вас с таким выражением лица, как будто боялась, что вы сейчас исчезнете. Эта глупышка даже ничего не ела. А затем, когда вы начали уже приходить в себя, она вдруг заявила, что ей необходимо уехать. — Граф покачал темноволосой головой. — О женщины!— Если я появлюсь в Англии, меня арестуют за долги.— Правда? — В голосе Рабана звучал живой интерес. — А я думал, что вы богаты.— Источником вашего оптимизма на этот счет была ваша алчность. Мой долг составляет полмиллиона фунтов. Чтобы уплатить его, мне нужно было бы получить от султана еще по крайней мере двадцать летних дворцов.Рабан поднял с земли свою палочку и вновь принялся строгать ее.— Вы слишком скромны. Но в Англии, я уверен, у нас с вами дела пойдут просто отлично.— «У нас с вами»? — насмешливо переспросил Шеридан. Граф невинно улыбнулся своей ослепительной улыбкой.— Конечно. Неужели вы думаете, что я теперь смогу бросить вас?— Не понимаю, почему бы вам действительно это не сделать.— Решение парламента занесено в протокол 18 марта 1828 года, если не ошибаюсь. Я всегда путаю числа.Шеридан нахмурился.— Речь шла о строительстве железной дороги Бирмингем — Ливерпуль, как вы помните, старина.— Что вы хотите сказать? — резко спросил Шеридан, и на его скулах заходили желваки.— Только то, что не так давно я познакомился с некоей миссис Плам, которая оказалась очень разговорчивой дамой, особенно после того как изрядно выпила шампанского и клюнула на мои заигрывания. Очаровательная женщина! Одним словом, в парламент, по всей видимости, явились разгневанные коммерсанты, требующие, чтобы немедленно было открыто движение между этими двумя городами. Парламент пошел им навстречу. Прибыль, полученная от эксплуатации железной дороги за первые полгода, покрыла все ваши долги. Вся дорога принадлежит вам, мой друг, все до единой акции, черт возьми! Леди была просто вне себя от огорчения, доложу я вам. По-видимому, она восприняла это как личное оскорбление.Шеридан сидел, застыв на месте, до его сознания все еще не доходил смысл услышанного. Железная дорога… долг… он теперь богат… но его это мало радует…— Да, это действительно личное оскорбление для нее, — произнес он после долгой паузы, поморщившись.Рабан откинулся на свернутый в рулон ковер и ухмыльнулся.— Черт бы вас побрал! Вы же знали, что я обо всем этом понятия не имею! — воскликнул Шеридан.Граф пожал плечами.— Я крайне раздосадован тем, что наша поездка в Стамбул откладывается. Я действительно предпочел бы получить в качестве награды за свою верную службу хорошеньких танцовщиц. Наличные деньги — это так прозаично. Однако я не настолько плохо воспитан, чтобы настаивать на определенной форме вознаграждения. Я с благодарностью приму любую… — Граф с надеждой взглянул на Шеридана.— Ублюдок, — проворчал Шеридан и улегся спать.
В Уисбиче шел дождь, теплый весенний дождь, от которого пузырилась серебристая поверхность реки, а венчики бледно-желтых нарциссов украсились тяжелыми прозрачными каплями. Шеридан стоял у запертых дверей дома. Дверного молотка не было, окна закрывали плотные ставни. Владелец соседнего особняка сказал, что здесь уже никто не живет.Шеридан пошел прочь по грязной дороге. Он и не думал, что ощутит такую опустошенность, потерпев поражение. Оказывается, в душе он твердо верил, что Олимпия вернулась домой.Правда, была еще надежда, что Мустафа разыщет ее в Риме или Рабан на Мадейре, — в этих местах, по мнению Шеридана, она, вероятнее всего, могла появиться. Однако сам он твердо верил, что найдет ее именно здесь. Шеридан не допускал другой мысли, а своих услужливых спутников отослал только для того, чтобы на время избавиться от их присутствия.Шеридан даже ходил повидаться с Фишем Стовеллом, хотя ему было очень нелегко признаваться неразговорчивому старику в том, что он потерял Олимпию. Стоя в бедном опрятном домике Фиша на болотах и сжимая шляпу в руках, Шеридан спросил хозяина, приходила ли к нему Олимпия. Старик долго молча смотрел на гостя, а затем ответил, что не приходила.Шеридан порылся в карманах и, достав губную гармошку, протянул ее охотнику.— Оставь ее себе, — сказал Фиш.Шеридану показалось, что в его словах прозвучало осуждение. Положив гармонику снова в карман, он ушел. Шеридан долго шагал по дороге, пролегавшей по насыпи среди болот. С двух сторон поднимался холодный туман.Шеридан решил, что ему, пожалуй, следует немедленно вернуться в Уисбич, чтобы успеть на дилижанс до Норфолка. Раскисшая грязь хлюпала под его сапогами. Остановившись на краю дамбы, Шеридан взглянул на мрачные башни Хазерлея, возвышавшиеся над громадой особняка, и, засунув руки в карманы, двинулся к дому. Шеридан шел, не разбирая дороги, по непролазной грязи. Из-под ног взлетела, испугавшись его приближения, гнездившаяся в траве птица. Наконец Шеридан выбрался на дорожку, усыпанную гравием. Взойдя по каменным ступеням, он взглянул на черную гранитную громаду отцовского дома.У Шеридана не было ключа, да он и не собирался заходить внутрь. Он обошел вокруг особняка, прислушиваясь к звуку собственных шагов, громко раздававшихся в тишине, и остановился у витражного окна маленького кабинета на первом этаже. Он разглядел увядшую фуксию, стоявшую на подоконнике, — цветок, который когда-то принесла ему Олимпия.Порыв ветра донес до Шеридана запах дыма. Он поежился, плотнее укутываясь в плащ и чувствуя, как промозглая сырость пробирает его до костей. Ему невольно вспомнился остров: дым горящего в очаге торфа и пронизывающий холод. Шеридан закрыл глаза и представил себе шум прибоя, завывание ветра, пригибающего сухостой, и тело Олимпии, теплое и зовущее, ее невинность и страсть, сулящие ему долгожданный покой.Шеридан вступил на газон, и мягкая трава заглушила звук его шагов. Дом, окутанный туманом, стоял, словно огромный сфинкс, в его комнатах таились нелепые фантазии старика Дрейка и его бессмысленные изобретения. Шеридан медленно кружил по лужайке, размышляя над тем, что ему теперь делать. Но его мысли путались, в памяти невольно возникали картины прошлого. Он остановился, прислонясь к стене дома, у его ног была примята трава, кто-то протоптал здесь узкую тропку. Шеридан равнодушно смотрел на петляющую ленту дорожки.Запах горящего торфа стал сильнее. Шеридан нахмурился, взглянув на струйку дыма, тянущуюся из-за угла дома. Наконец он решительно направился по мокрой от дождя тропинке, которую совсем недавно кто-то проложил в траве. Она привела его на задний двор, к крылу дома, где жили обычно слуги. Оно располагалось между двумя выступами особняка, увенчанного башенками.Белые струйки дыма поднимались из дальнего угла двора. Подойдя ближе, Шеридан увидел небольшой лагерь, разбитый под навесом крыши, где было сухо. Рядом с костром на охапке тростника лежали разделанные зуйки. Здесь же были разложены на просушку куски нарезанного торфа и кипа вылинявших одеял. Вглядевшись, Шеридан заметил, что в них закутан спящий человек. И хотя он закрылся с головой, из-под влажного шерстяного одеяла виднелась прядь рыжевато-золотистых волос. Тихо ступая по траве, заглушавшей его шаги, Шеридан проник под навес и остановился рядом с Олимпией, прислонившись спиной к стене. Не сводя с нее глаз, он медленно опустился на колени. Так он долго стоял рядом со спящей девушкой, не произнося ни слова и не дотрагиваясь до нее. Его взор заволокла пелена слез, к горлу подкатил ком, и Шеридану стало трудно дышать. Он испытывал сейчас сильную душевную муку и ярость.Что она здесь делала? Кто довел ее до такого состояния? Как будто о ней некому было позаботиться… Как будто она была не человеком, а так, бездомной собачонкой.Шеридан сжал кулаки и низко опустил голову. Вот оно, то, чего он больше всего боялся. Его обуревали ярость, любовь и отчаяние, и он не мог воздвигнуть преграду на пути этого бушующего потока захлестнувших его чувств.Шеридан долго сидел, глядя на курящийся дымок костра. Олимпия прекрасно сложила его, и огонь будет гореть всю ночь, несмотря на туман и мелкий моросящий дождик.
Проснувшись, Олимпия почувствовала, что ее ноги окоченели от холода. Она лежала, зарывшись лицом во влажное, пропахшее дымом шерстяное одеяло. Медленно и осторожно она разжала сначала пальцы рук, а затем вытянула поджатые в коленях ноги. Олимпия давно уже заметила, что если концентрировать свое внимание на таких простых вещах, как движение собственного тела, то это позволяет не думать ни о чем другом. Но только надо очень тщательно подходить к этому делу и усилием воли не допускать в сознание никаких воспоминаний и ассоциаций.Наконец Олимпия выглянула из-под одеял на белый свет, а затем, откинув их, села. Ее волосы золотистой волной рассыпались по спине. Девушка понимала, что подобный образ жизни выглядит со стороны довольно странным, но она не знала, как ей быть. Британский консул в Неаполе не пожелал встречаться с ней; его помощники, пришедшие, казалось, в замешательство при ее появлении, посоветовали ей вернуться в Лондон и там навести все необходимые справки. Покидая консульство, Олимпия корила себя за самоуверенность и дерзость. С чего она взяла, что британские дипломаты захотят помочь ей? Она продала свои последние драгоценности, чтобы оплатить дорогу. Но когда Олимпия добралась до Лондона, ее поразили и испугали оживленное движение и толпы народа на улицах города. Ей вдруг стало так одиноко, что она сразу же взяла билет на почтовый дилижанс до Норфолка, а оттуда отправилась в Уисбич.Оказавшись в хорошо знакомом безлюдном краю болот, Олимпия несколько успокоилась. Но она не решилась навестить Фиша или дом, где прошли ее детские и юношеские годы. Она понимала, что ей лучше сейчас побыть одной, ни о чем не думая, ни с кем не разговаривая, ничего не планируя. Просто существуя на свете.Она обитала в тени усадьбы Хазерлей, скрываясь от людей и выходя на болота только рано поутру и в вечерних сумерках. Олимпия тщательно избегала появляться на тех дорогах и тропах, по которым ходили Фиш и другие промысловики. Она не боялась их, а просто не хотела встречаться и отвечать на вопросы.Олимпия села по-турецки и потянулась за кусками нарезанного торфа, чтобы подбросить их в огонь. Только тут, полуобернувшись, она увидела за своей спиной чей-то грязный сапог. Олимпия вскрикнула и отпрянула.Сначала она решила, что это галлюцинация. В сумерках ее иногда посещали странные, полузабытые видения, яркие образы прошлого, которые она гнала прочь от себя. Но это видение не исчезало. У стены сидел Шеридан, положив руки на колени и глядя на нее.— Почему ты так живешь? — спросил он хрипловатым голосом.Судя по выражению его лица, в этот момент он испытывал злость и досаду. Его вопрос и тон, каким он был задан, смутили Олимпию. Она потупила взор.— Почему ты так живешь, принцесса? — У него перехватило горло, и он протянул к Олимпии руку, намереваясь погладить ее.— Я не принцесса, — быстро сказала она, отстраняясь.Схватив кочергу, она сделала вид, что собирается помешать угли в костре, но на самом деле ей хотелось убежать отсюда. Олимпия не желала, чтобы до нее дотрагивались.Шеридан заметил ее реакцию и испуганное выражение глаз. Он откинул голову, прислонившись затылком к каменной стене, взор его снова затуманился, а сердце больно сжалось в груди.— Где Джулия? — спросил он и не узнал собственный голос — таким он был сдавленным и хриплым.Олимпия взглянула на него диковатым взглядом, заморгала и отвела глаза в сторону, как будто испугалась, услышав чей-то зов из темноты. Наконец она снова посмотрела на Шеридана и, слегка нахмурившись, сказала:— Я не знаю.— А что думает это проклятое правительство? Они знают, где ты?Олимпия закусила губу.— Почему они должны беспокоиться обо мне? — Она нервно сжала руки, лежавшие на коленях. — Неужели ты думаешь, что они станут меня разыскивать?Шеридан вспомнил о нынешнем международном положении, о заключаемых договорах и стабильных связях между новой республикой Ориенс и британскими дипломатами. Чувствуя отвращение и стыд за черствость и безжалостность политиков своей страны, он сказал:— Нет, конечно. Они просто сделали вид, как будто ты вообще исчезла с лица земли.Олимпия поникла головой.— Их можно понять. Я больше боялась, что они начнут разыскивать меня.Олимпия поежилась от этой мысли. Шеридан еще раз внимательно осмотрел ее пристанище и понял, что девушкой в первую очередь двигал страх. Страх чувствовался во всем — и в том, что лагерь был разбит в тени, подальше от людских глаз; в самодельной ловушке для птиц и груде старых, потрепанных одеял неопределенного цвета; в том, что Олимпия забилась в такую глушь и спала днем, а значит, выходила на болота только в утренних и вечерних сумерках, чтобы раздобыть себе пропитание и в то же время не привлечь внимание людей.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54