А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

И я воспользовался ее приходом в своих целях… Я ведь всегда подчеркиваю, что не святой. А Джулии только того и надо было, она готова была заманить меня в ловушку…Он осекся и нахмурился. Олимпию охватила тревога, и она положила ладонь на руку Шеридана.— О чем ты?Он отвернулся в сторону.— Так, ни о чем. Ничего серьезного.Шеридан загрустил и погрузился в задумчивость. А потом снова повернулся к Олимпии и, не говоря ни слова, крепко обнял ее.Олимпия закрыла глаза и прижалась к его груди, чувствуя сквозь тонкий шелк своей одежды напряженное тело Шеридана, одетого в бархатную рубаху. Его пальцы беспокойно теребили прядку густых волос девушки.— О Господи, какой же я жалкий ублюдок, — еле слышно прошептал он, прижавшись губами к ее шее. — Я люблю тебя. — Голос Шеридана сорвался. — Я очень люблю тебя, принцесса.— Я тоже люблю тебя, — отозвалась она, погладив его по щеке.Шеридан застонал и покачал головой. Он выпустил ее из объятий и начал ходить по комнате из угла в угол.— Ты не можешь любить меня, не можешь, — сказал он с усилием. — Ты даже не знаешь…Он оборвал себя, безнадежно махнув рукой.— О завещании твоего отца? — спросила Олимпия и села на ковре. — И о том, что именно Джулия заставила тебя сделать мне предложение? Я знаю об этом. Мустафа все рассказал мне.Олимпия опустила глаза.— Но на моей совести есть кое-что и похуже. Олимпия бросила на него настороженный взгляд.— Я написал письмо твоему дяде. Я думал, что смогу продать тебя ему, когда мы прибудем в Рим. Но это было до того, как мы с тобой…Олимпия смотрела на него в упор, не сводя глаз. За окнами смеркалось, тени в маленьком саду становились все длиннее.Шеридан со вздохом прислонился спиной к облицованной изразцами стене. Закрыв лицо руками, он в отчаянии замотал головой.— Я все равно люблю тебя, Шеридан. Он опустил руки и уставился в пол.— Ты связалась с Фицхью из-за того, что я негодяй и мошенник, ведь правда?— Так я говорила самой себе, — честно призналась Олимпия. — Но я думаю… я думаю, что сделала это прежде всего из-за Джулии. Когда я узнала, что вы с ней были любовниками… — Она пожала плечами. — Я решила, что ничего не значу для тебя.— Да ты для меня — все! — воскликнул он.Олимпия взглянула на него, но Шеридан опустил голову, избегая ее взгляда.— Ты единственный смысл моей жизни, — продолжал он. — Я доставлю тебя в Рим живой и невредимой и никому не позволю тронуть тебя хотя бы пальцем.Олимпия встала и, подойдя к нему, взяла его руки в свои.— Что ты имеешь в виду, говоря, что я — единственный смысл твоей жизни?Шеридан взглянул на их переплетенные руки. Олимпия пригладила его волосы и дотронулась до маленького шрама, рассекавшего бровь Шеридана.— Я начал морскую службу в десять лет, принцесса, — тихо сказал он. — Мой отец однажды заявил мне, что отправляет меня в Вену, где я смогу учиться музыке. Но это была шутка. Старик очень любил разыгрывать окружающих. Я думаю, он все же намеревался вскоре забрать меня, вернуть домой. — На скулах Шеридана заходили желваки. — Просто не могу поверить в такую жестокость. Но ведь я был совсем ребенком, гардемарином — одним из десяти тысяч подобных мне, а тут еще началась война с французами… Одним словом, отец так и не явился за мной. Может быть, он не смог меня разыскать.Шеридан нахмурился, теребя пальцы Олимпии. Олимпия крепко сжала его руку в своей.— Но как это ужасно! Это несправедливо — посылать детей на войну!— Нет, все выглядело не так уж и плохо, — продолжал он, подыскивая слова и запинаясь. — Не знаю, понимаешь ли ты, что такое тесная связь человека с другими людьми. Это больше чем дружба. На корабле между людьми возникает нерушимый союз. Что грозит всем, грозит и тебе. Когда в первый раз по нашему кораблю был произведен выстрел, я так испугался, что даже не мог закричать. Меня пробрал понос, я издал неприличный утробный звук и наложил в штаны. Представляешь, какая это была вонь? А тем временем от порохового дыма вокруг нечем было дышать. Каждый раз, когда корабль содрогался от нового залпа, я думал, что мы идем на дно. Кроме меня, на судне был еще один гардемарин, прослуживший на флоте уже несколько лет. Он увидел меня в таком жалком состоянии, в котором я находился. Я оцепенел от ужаса и стыда и готов был хлопнуться в обморок. И тогда этот парнишка крикнул мне что-то смешное и глупое, какую-то шутку — я даже не помню какую. Я сразу же начал смеяться, и он тоже засмеялся. Представляешь, мы стояли и смеялись посреди кромешного ада. — У Шеридана нервно заходил кадык. — Его звали Гарри Давер. Не знаю, что с ним стало потом…Олимпия пристально смотрела в лицо Шеридана, такое далекое сейчас, когда он погрузился в воспоминания.— Первые месяцы, — рассказывал он, — я в часы, свободные от вахты, забирался под одеяло в свой гамак, какая бы жара ни стояла в каюте, и плакал. Возможно, так продолжалось не только первые месяцы, но и первые годы моей службы. Я хотел домой. Мне было так одиноко и страшно, и я чувствовал себя совершенно беспомощным. — Шеридан закусил губу. — Мне действительно было очень страшно.— Еще бы, тебе ведь было всего десять лет! — сочувственно воскликнула Олимпия, погладив его по щеке.— Мне было страшно на протяжении всех лет службы. Я не хотел умирать. Не хотел погибнуть подобным образом, не хотел быть разорванным на куски снарядом. — Шеридан тряхнул головой. — Но через некоторое время с тобой начинают происходить перемены. Ты перестаешь испытывать леденящий страх, привыкаешь к ужасам войны. Например, " ты видишь оторванную голову человека и думаешь: какое забавное зрелище. И ничего не чувствуешь! Ничего! Но… но она продолжает стоять у тебя перед глазами какое-то время. А затем, когда ты однажды ложишься спать, она начинает тебе сниться. И снится, и снится вновь… — Шеридан перешел на еле слышный шепот. — Вот и сейчас я все еще вижу ее…Олимпия молча обняла его за шею и прижалась щекой к его груди.— Я не понимаю, что со мной произошло на этот раз, — сказал он дрожащим голосом. — Я был в полном порядке. Иногда мне снились страшные сны, но это было совсем другое.Этот ужас постоянно со мной, он подстерегает меня; я смотрю в зеркало и вижу другого человека, меня мучают воспоминания… Страшные мысли могут настигнуть меня в любую минуту посреди разговора, когда я ем или одеваюсь. Раньше со мной такого не было, я не просыпался ночью, и мне не являлись видения наяву. Теперь же ужас держит меня в своих когтях и не хочет отпускать. — Шеридан прижался губами к волосам Олимпии и застонал. — Это, наверное, наказание за мои грехи. Мне кажется, что я должен умереть и попасть в ад… Но я не могу умереть сейчас, я должен охранять тебя.— О, Шеридан!— Не плачь, — сказал Шеридан и крепче прижал ее к себе. — Ничего не бойся. Я смогу уберечь тебя от любой опасности, на этот раз я не подведу.— Я боюсь не за себя, а за тебя!Шеридан взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы.— Не бойся за меня. Меня нисколько не волнует, где я и что со мной, только бы ты была рядом. Я люблю тебя.Она подняла на него затуманенный от набежавших слез взор.— Что же нам делать?— Ты ни в чем не виновата и ничего не можешь сделать для меня. Все дело во мне самом.— Я люблю тебя, Шеридан! Он прижался лбом к ее лбу.— Ты не должна любить меня, принцесса. Я просто хочу побыть с тобой еще какое-то время. Я постоянно думаю о тебе, наблюдаю за тобой. Я был так горд тобой, когда ты вдруг, словно взбесившись, отобрала у этого проклятого араба его верблюда. Ты такая красивая, умная, отважная, и мне так хочется пожить с тобой, как мы жили на острове, — в любви и согласии. — Шеридан зарылся лицом в волосы Олимпии. — Но ты не должна доверять своим чувствам, принцесса, не должна. Если ты им доверишься, если решишь, что мы опять вместе, я разрушу твои иллюзии в пух и прах, так что от них ничего не останется.— Нет, — сказала она, — жизнь не может быть такой жестокой.Шеридан крепко сжимал ее в объятиях.— Наивная принцесса… Прекрасная и нежная принцесса…— Ты не можешь так поступать со мной. Мы должны… Внезапно до них донесся чей-то голос. Шеридан встрепенулся и выпустил Олимпию из объятий.В комнату вошли трое высоких евнухов с нежной кожей лица в роскошных парчовых рубахах и фесках.Один из них сделал шаг вперед и поклонился Олимпии, указав ей на дверь хлыстом, являвшимся непременным атрибутом поста смотрителя сераля. Из всей его речи, произнесенной по-турецки, Олимпия уловила только одно слово — «гарем».— Нет, она останется со мной! — воскликнул Шеридан и заслонил Олимпию широкой спиной. Вскинув голову, он что-то резко бросил по-турецки.Слуга снова поклонился, рассыпаясь в извинениях, но затем опять решительным жестом указал Олимпии на дверь, приказывая следовать за собой.Олимпия вцепилась в руку Шеридана, не желая разлучаться с ним. Почувствовав, как напряглись его мускулы, она взглянула ему в лицо. Он был страшно бледен. Олимпия сразу же уловила перемену, произошедшую в нем. Волк вновь проснулся в душе Шеридана, он настороженно следил за каждым движением евнухов, готовый броситься на них и предвкушая кровавую схватку.— Шеридан, — позвала Олимпия, сжимая его руку.Но он не слышал ее. Евнух подошел еще ближе, его безбородое лицо казалось совершенно безмятежным. Он учтиво поклонился Шеридану.— Я уверена, что произошла какая-то ошибка, — сказала Олимпия, качая головой. Она чувствовала, что напряжение Шеридана нарастает по мере того, как слуга дюйм за дюймом приближается к ним. Олимпия решительно указала на себя, затем на землю.— Я останусь здесь, с ним, — внятно произнесла она.Но евнух подошел к ней и, поклонившись, собрался уже было силой увести Олимпию из комнаты. И тут Шеридан взорвался. Оттолкнув Олимпию так, что она чуть не упала на пол, он набросился с кулаками на евнуха. Тот попробовал защититься, подняв свои пухлые ручки, но Шеридан наносил ему удар за ударом. Двое других слуг с пронзительным визгом подбежали к взбесившемуся чужеземцу. Но тот тут же сбил с ног одного из них. Олимпия бросилась к Шеридану, увертываясь от ударов хлыста, и пыталась оттащить его, опасаясь, что он может убить евнуха.Внезапно в него вцепились сильные руки — это подоспели стражники, громко крича и бряцая оружием. Они вынесли из комнаты потерявшего сознание евнуха, на побледневшем лице которого явственно проступали синяки и кровоподтеки от побоев, нанесенных ему Шериданом. Сам Шеридан, хотя его и удерживали несколько стражников, все еще продолжал сопротивляться, вырываясь из их рук и, словно злая цепная собака, стараясь дотянуться до двух других евнухов. Он изрыгал неистовые проклятия на английском, арабском и других языках, которых Олимпия никогда не слышала.— Шеридан, — снова и снова повторяла она, — все в порядке. Я никуда не уйду отсюда… Шеридан… послушай меня… ну пожалуйста… я здесь, с тобой. Я никуда не уйду.Но он, казалось, не слышал ее. Стражники сменяли друг друга, пытаясь удержать исступленно бьющегося в их руках Шеридана. Он уже рычал, задыхаясь и громко хрипя. Наконец стражники ударили его головой о стену, и он рухнул на колени.Через несколько мгновений Шеридан поднял голову, быстро оглядел комнату, увидел, что Олимпия все еще здесь, и потерял сознание. Стражники один за другим покинули комнату. Последний обернулся, поклонился Олимпии и, указав глазами на Шеридана, сочувственно покачал головой. Дверь закрылась.В комнате уже стемнело. Шеридан сидел на полу у стены, сгорбившись, обхватив руками колени и низко опустив голову. Время от времени по его телу пробегали судороги, но он не трогался с места, как будто решил до конца оставаться на своем посту, не теряя бдительности и встречая лицом к лицу любую опасность, подстерегающую их черной беспросветной ночью.Олимпия не смела окликнуть его. Она напрасно надеялась, что сможет приручить волка. Что сможет достучаться до души Шеридана, проявляя любовь и терпение.Ей не удалось даже приблизиться к заветной цели. Она снова потерпела поражение. Глава 25 На пути из резиденции Исхак-паши в Стамбул Шеридан настороженно прислушивался и приглядывался, стараясь всегда быть начеку. Он чувствовал себя свободно и раскованно, путешествуя рядом с Олимпией по дорогам Анатолии, бегущим по холмам, поросшим лесом. Шеридан все подмечал, наблюдая, как зимний ветер приподнимает чадру Олимпии, и следя за роскошным караваном, снаряженным Исхак-пашой.В горах шел снег, и по ночам Шеридан сжимал Олимпию в объятиях, чтобы согреть ее. Он часто спрашивал себя, что думает о нем Олимпия, — ведь он не искал близости с ней, как будто не испытывал больше страсти. Однако это было не так. Он хотел ее, по не мог переступить черту и снова вернуться к жизни, вернуться в реальный мир из мира своих фантазий и видений. Казалось, так недавно они еще были вместе, но даже и тогда, в минуты близости, Шеридан не осмелился по-настоящему овладеть Олимпией. Хотя она просила его об этом…Он заерзал в седле, ощущая, как нарастает возбуждение в его теле, и постарался отогнать от себя мысли, грозящие вывести его из равновесия. Но помимо своей воли он вновь видел перед собой соблазнительные картины: обнаженную Олимпию в порыве страсти, гибкую и цепкую, словно вьющееся вечнозеленое растение. Он вспомнил исходивший от нее пряный запах, похожий на дымок от соснового костра. Эти воспоминания обожгли и воспламенили его.— Шеридан!Он вздрогнул и очнулся, заметив, как изменились окрестности. Они выехали из леса и оказались в небольшой деревушке, расположенной на холме. Впереди, у его подножия, поблескивали голубые воды залива и виднелись остроконечные кипарисы, растущие вдоль берега. Теплый ветерок доносил благоухание первых весенних цветов.— Что они собираются с нами делать? — тихо спросила Олимпия.Шеридан прислушался к возбужденным голосам провожатых и стражников.— Сегодня мы должны отправиться дальше в Бейкоз. Это на Босфоре, — сказал он и помолчал. Внезапно сердце Шеридана сильно забилось в груди, он почувствовал неотвратимость надвигающихся событий, как будто дремавшая до этого где-то далеко за горизонтом реальность вдруг стремительно двинулась навстречу ему. — Там мы остановимся, — добавил он. — И будем ждать султана, который лично выехал к нам навстречу.Шеридан стоял на террасе дворца, расположенного на берегу, и пытался стряхнуть с себя оцепенение и душевную лень, мешавшую ему сосредоточиться. Внизу, за небольшой платановой рощицей у самой кромки воды, мелькали силуэты женщин в пестрых ярких одеждах. Они набирали воду в большие глиняные кувшины.Поджидая Олимпию, которая ушла принимать ванну, Шеридан разглядывал разноцветные лодки на горизонте и экзотические белые купола и минареты вдали, на том берегу, где начиналась Европа. Шеридану трудно было поверить в то, что Махмуд выехал им навстречу. Это был бы поистине добрый знак. Сердце Шеридана замирало от тревоги. Однажды он прождал несколько недель в густонаселенных покоях дворца Топкапи, прежде чем его позвали в приемный зал султана. Шеридан прекрасно помнил этот причудливый лабиринт крохотных комнаток, а также бесконечные отсрочки встречи и придворные церемонии. В Топкапи он узнал, что такое восточное терпение, однако пустая трата времени всегда раздражала его. Хотя, конечно, тогда он был намного моложе.Теперь же Шеридан внезапно испытал желание навсегда остаться здесь, в этом прелестном уголке земли, где темно-зеленые деревья оживляют кронами берега Европы и Азии. Шеридан понятия не имел, чей это дворец. Возможно, это была одна из летних резиденций Махмуда. А может быть, султан подарил этот особняк великому визирю. Как бы то ни было, но хозяин дворца держался в тени.В сотый раз Шеридан задумался над словами Олимпии. Она сказала, что никогда не сможет возненавидеть его и благодарна за желание помочь ей. Она уверяла его в том, что он способен защитить ее. Шеридан пытался поверить в это, он повторял слова Олимпии про себя. Но страх мешал ему.За его спиной Олимпия вошла в комнату и отослала слуг. Закрыв глаза, Шеридан стал ждать. Сначала до него донеслось легкое благоухание, затем он услышал перезвон серебряных колокольчиков на ее туфлях. И наконец, Шеридан ощутил исходящее от нее тепло, когда она остановилась рядом. Он открыл глаза и взглянул на Олимпию.Она теребила одну из своих косичек, ниспадавших из-под легкого шарфа с бахромой, повязанного вокруг ее головы.— То, что султан едет к нам навстречу, это великая честь, правда? — заговорила она возбужденно.Шеридан шумно вздохнул.— Это чертовски великая честь, — подтвердил он. — Я не знаю, что и думать.— Слуги только об этом и говорят. Ко мне приставили переводчицу, ты об этом знаешь? Очень милую молодую гречанку. Она переводила мне все, что слышала вокруг. Я такого наслушалась! Одна служанка сказала, что у меня наверняка парик, а другая — что мне следует выбрить… — Олимпия осеклась и залилась краской стыда.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54