А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Отбросив все сомнения и опасения, Олимпия протянула руку и положила свою ладонь на руку Шеридана. Это прикосновение длилось секунду, а затем неловкое движение верблюда прервало их рукопожатие.— Шеридан, — тихо промолвила Олимпия, — скажи мне, что случилось.— Хорошо, я расскажу тебе все, — медленно произнес он, опустив голову и пряча от нее лицо, и опять замолчал.— Я жду, не таись.— Я боюсь, ты не поймешь и просто возненавидишь меня или, того хуже, начнешь презирать. — Он поднял голову и устремил взгляд в небо. — Да и как ты меня можешь понять!В его голосе слышалось страдание. Олимпия молчала, хотя ей хотелось возразить ему, спорить, доказывать, что она сумеет все понять. Однако жизнь столько раз наказывала ее за самоуверенность, и поэтому Олимпия воздержалась от громких заявлений.Деревянные седла поскрипывали в такт движениям верблюдов. Девушка следила за тем, как мимо проплывают однообразные пейзажи бесплодной пустыни.— Я не настоящий, меня будто подменили, — снова заговорил Шеридан. — То есть я хочу сказать, что не ощущаю себя… Впрочем, это невозможно объяснить… Я как будто неживой. Я хожу, разговариваю, ем, но, в сущности, мертв. Меня нет здесь. — Шеридан глубоко, судорожно вздохнул. — Меня нет здесь!Олимпия взглянула на него, смущенная такими словами и пораженная тоской, звучавшей в его голосе.— Я никогда не смогу вернуться домой, — продолжал Шеридан. Теперь его слова лились безудержным потоком, как сквозь брешь взорванной плотины. — Я очень хотел вернуться домой, я так хотел оставить флот! Я ненавижу службу. Из-за чего? У нас не было ни одной нормальной войны, ни одного достойного противника. И тем не менее нас заставляли… — Из груди Шеридана вырвался звук, похожий на глухое рыдание. — Черт бы побрал их всех, тех, кто сидит в Уайтхолле, дымя своими трубками и жирея. Именно они отдали мне приказ подавить волнения рабов. Я преследовал невольников, ловил их, усмирял. А эти ублюдки бросили мой корабль на произвол судьбы, а потом подожгли его, чтобы замести следы.Он замолчал, воцарилась тишина.— Невольников заковали в кандалы… Я до сих пор слышу их звон… До сих пор!Олимпия ухватилась обеими руками за луку седла. Ей стало нехорошо, она не промолвила ни слова, ожидая, что он скажет дальше.— Я хотел выйти в отставку сразу после этой истории. — Голос Шеридана дрожал, он не поднимал головы. — Хотя в этом случае я мог рассчитывать только на половину пенсии.Тогда я подумал: к чертовой матери, лучше остаться без средств к существованию, чем участвовать во всем этом кошмаре. И я ушел со службы, но ты же знаешь, черт возьми, что у меня нет дома. Не понимаю, почему я решил…Шеридан замолчал на полуслове. В лунном свете цепочка длинноногих верблюдов, мерно покачиваясь, продвигалась вперед. Шеридан долго молчал, а потом вновь заговорил.— Я возненавидел их всех! — воскликнул он. — Я возненавидел их накрахмаленные воротнички, их модные шляпы, тупых чиновников, расхаживающих с надменным аристократичным видом и являющихся на службу в полдень, поскольку весь вечер накануне они вальсировали с дочерью какого-нибудь лорда, а всю оставшуюся ночь предавались разгулу. Я узнал, что медали — пустые побрякушки, они не дают средств к существованию. Я узнал, что нельзя спорить с герцогским сынком, который ничего не смыслит в морском деле, даже если это грозит гибелью целому кораблю. Я понял, что для меня существует один-единственный способ зарабатывать деньги на жизнь — это стать любовником какой-нибудь богатой шлюхи, которая родила своему барону достаточное количество наследников и честно заслужила тем самым свои бриллианты. И вот, не долго думая, я так и сделал. Олимпия, это были тупые пошлые сучки; как я их ненавидел! Они постоянно рассказывали своим друзьям, какой я герой… А меня расспрашивали о моих подвигах, интересуясь, как все было. Меня спрашивали, боялся ли я и больно ли, когда в тебя попадает пуля… — Шеридан горько засмеялся. — О Боже, какие это были идиотки! Они спрашивали, сколько кораблей я потопил и сколько человек убил… как будто, черт возьми, я веду точный подсчет. Кроме того, они непременно хотели знать, что чувствует человек при этом… — Голос Шеридана дрогнул. — Но я им не стал говорить правду; впрочем, они и не поняли бы ее.Олимпия теребила бахрому седла, думая о том, что сама задавала Шеридану подобные вопросы. Теперь, застрелив человека, она вроде бы должна знать ответы на них, однако Олимпия помнила только светлый халат и быстро растекающееся по нему пятно алой крови. Она спрашивала себя, были ли у этого человека дети, был ли он добрым или жестоким по натуре, но внезапно обрывала себя и старалась все забыть. Она радовалась тому, что не видела его лица.Но для того чтобы спасти жизнь Шеридану, она опять пошла бы на убийство.А он тем временем смотрел на мрачный пейзаж, простирающийся вокруг пустыни.— Я неудачник, — продолжал Шеридан, качая головой, — потерпевший поражение. Чертова цивилизация! Я всегда мечтал вернуться в большой мир, к людям. Но когда мне удалось сделать это, я вдруг почувствовал себя лишним и захотел свести счеты с жизнью.Олимпия подумала о том, как сильно переменился Шеридан за это время. На острове он был совсем другим.— Так вот в чем дело! — мягко сказала она. — Тебе опостылел цивилизованный мир?— Нет. Я сам себе опостылел. Все дело во мне самом. — Его голос звучал теперь напряженно. — Мне не следовало ненавидеть людей; у меня не было причин сердиться на них. Ведь все люди вокруг… нормальные. Они живут обычной жизнью. Они не испытывают тех странных чувств, которые испытываю я, им не снятся кошмары, у них не бывает видений. У них… у них не возникает желания сделать то, что хочу сделать я.Олимпия закусила губу, чувствуя, что Шеридан близок к нервному срыву.— А что ты хочешь сделать? — тихо спросила она с замиранием сердца.Помолчав немного, он прошептал:— Ты все равно не поймешь.— И все же скажи, — как можно мягче промолвила она, — что ты хочешь сделать?Он долго не отвечал, отвернувшись от нее, а затем сказал скороговоркой, понизив голос:— Я хочу драться, хочу вновь оказаться посреди сражения. Я хочу, чтобы на нас снова напали, и я мог расправиться с этими людьми. Я бы чувствовал себя намного лучше, если бы убил кого-нибудь. — Шеридан застонал. — А может быть, убили бы меня самого. В таком случае это было бы еще лучше.— Шеридан… — Олимпия прижала ладонь к своим губам. — Откуда у тебя такие мысли?— Я же говорил, что ты меня не поймешь.Сердце Олимпии бешено колотилось в груди, а голос дрожал.— Но я хочу, чтобы ты мне объяснил все. Воцарилась тишина, молчание затягивалось, и Олимпия уже решила, что ей больше ничего не удастся вытянуть из него.— Мне так жутко! — воскликнул Шеридан. — Как будто я не вполне живой человек. Мне давно уже нужно было бы умереть. Ведь все мои друзья умерли, мои люди погибли… — И снова из его груди вырвался стон. — О Боже, я скоро начну бросаться на первых встречных. Впервые за все это время я чувствую сейчас себя самим собой. Я, наверное, одержимый и скоро убью кого-нибудь.Его слова отчетливо звучали в тишине пустыни — такие обыкновенные и такие ужасные по своей сути.— Я знаю, что это произошло со мной здесь, — снова заговорил он. — В Адене…Олимпия вспомнила холодный взгляд Шеридана, склонившегося над трупами убитых им арабов, вспомнила его непостижимое дьявольское спокойствие. В его глазах тогда не было ни страха, ни отвращения, ничего, кроме желания крушить и сеять смерть.— Я хочу стать снова собой прежним, но не могу. Не могу! Я не хочу никому причинять зла. Но я мертв, я больше не существую… Я не знаю, что мне делать…Олимпия пришла в ужас. Она боялась не за себя, а за него, Шеридана. Ведь его желание крушить и убивать могло обернуться против него самого. Олимпия до сих пор с замиранием сердца вспоминала, как пристально он смотрел в дуло пистолета там, в своей каюте на борту «Терьера».— Я не знаю, что со мной произошло, — пробормотал Шеридан, — я ничего не понимаю.Олимпия тоже ничего не понимала, но она знала, когда все это началось. Она до сих пор не могла забыть выражение лица Шеридана, когда он услышал, что она дала согласие выйти замуж за Френсиса. И хотя сам Шеридан отрицал это, но Олимпия была уверена, что все началось именно с той минуты, а значит, во всем была виновата она сама.— Шеридан, — спросила Олимпия дрогнувшим голосом, — ты, наверное, хочешь убить меня?— Нет! — в ужасе воскликнул он и, повернувшись к девушке, схватил ее за плечо. — Только не тебя, клянусь, принцесса, я никогда не подниму на тебя руку! О Боже!Его судорожно сжатые пальцы больно впились ей в плечо, но она даже не шевельнулась.— Но ведь ты, должно быть, злишься на меня после всего, что я сделала. Я сказала, что люблю тебя и доверяю тебе, а затем переметнулась к Френсису.— Все равно я должен защищать тебя, — горячо возразил Шеридан.— Я бы на твоем месте пришла в ярость от такого предательства!Шеридан убрал руку с ее плеча.— Я должен защищать тебя, — снова повторил он, но на этот раз в его голосе послышались нотки тревоги.— Так ты не сердишься на меня?Он замялся.— Скажи, Шеридан, ты не сердишься на меня?— Почему ты спрашиваешь меня об этом? Я устал! — взорвался он. — Я устал убивать людей и причинять им боль!Олимпия поежилась от ночного холода.— Но ты ведь только что сказал, что чувствовал бы себя лучше, если бы убил кого-нибудь.— Не просто кого-нибудь, а врага! — воскликнул он. — Врага, а не тебя. Я должен защищать тебя, принцесса. Я не хочу причинять тебе боль.— Да-да, я верю тебе, — искренне сказала Олимпия. — Я просто хотела выяснить, сердишься ли ты на меня.— Я уже сказал, что никогда не причиню тебе вреда! — Его голос звучал все взволнованнее. — Как тебе вообще могло прийти в голову такое?Олимпия пристально взглянула на него.— Но ведь это не одно и то же, — задумчиво сказала она. — Можно сердиться на человека, но не желать его смерти.Шеридан не ответил. Олимпия видела, как он тронул рукой свой висок.— Ты, должно быть, до сих пор сердишься на меня, Шеридан, — повторила она. — Признайся, меня это, конечно, огорчит, но я переживу как-нибудь, только скажи правду.— У меня болит голова, — раздраженно сказал он. Олимпия снова вспомнила о Джулии, пытаясь представить себе, что бы она предприняла сейчас на ее месте в такой безнадежной ситуации. Но внезапно она поняла, что Джулия ничего не стала бы делать, она отступилась бы от Шеридана. Возможно, она была его любовницей, но самолюбивая красавица не стала бы спасать погибающего человека, стоящего на краю пропасти.В первый раз в жизни Олимпия была рада тому, что она — не Джулия.Здесь, посреди пустыни Олимпии открылась истина. Да, Джулия была красивее, умнее, образованнее, но она не любила Шеридана! Олимпия сильно сомневалась в том, что она вообще была способна кого-нибудь любить. Воспитанная этой холодной, равнодушной женщиной, являющейся внешне образцом совершенства, Олимпия, пожалуй, никогда в жизни не узнала бы, что такое любовь, дружба и верность, если бы над одиноким ребенком не сжалился Фиш Стовелл. Он проводил с девочкой долгие часы на болотах Норфолка и согревал ее душу человеческим теплом.Олимпия, конечно, могла сейчас отвернуться от Шеридана, одержимого демоном, жаждущим крови. Она могла бы сказать, что он опасен… но ведь этот кровожадный демон защищал ее самоотверженно и верно на борту «Терьера», и девушка не могла этого забыть!Любовь принимает иногда очень причудливые формы. Волк, проживший много лет в лесной трущобе, — не комнатная собачка, но и он временами тоскует по очагу и домашнему уюту.Луна освещала силуэты верблюдов, взбиравшихся на холм и исчезавших за его гребнем. Когда Олимпия и Шеридан тоже оказались на вершине холма, перед ними открылся величественный вид на долину, залитую призрачным светом. Внизу извивалась цепочка каравана, уходящего вдаль.— Как бы я хотел, чтобы эта ночь никогда не кончалась, — прошептал Шеридан. — А еще я хотел бы никогда не рождаться на свет.В его голосе слышалась такая боль, что у Олимпии комок подкатил к горлу. Ее верблюд, покачиваясь, медленно спускался с косогора и снова занял свое место в колонне.— Спой что-нибудь для меня, — попросила она. Шеридан взглянул на нее, но в темноте Олимпия не могла разглядеть выражения его лица. Ночь становилась все беспросветнее, луна ушла за облака.Он запел чуть хрипловато и сначала неуверенно, как будто забыл слова песни. Над песками пустыни поплыла мелодия «Гринсливз». Голоса тихо переговаривавшихся людей затихли. Когда наступила полночь, прекрасный голос Шеридана окреп, набрал глубину и звучность. Олимпию охватили сладостные воспоминания о родных краях и о днях, проведенных на острове.Путешественники разбивали лагерь уже в полной темноте, чтобы отдохнуть немного в шатрах до нового сигнала собираться в дорогу, который должен был прозвучать перед самым рассветом. Шеридан остался в шатре Олимпии по собственной воле и отказался от чубука. Он отослал служанку и погасил лампу.Лежа в ночной прохладе на ковре рядом с Олимпией, он обнял ее, погладил по щеке и волосам и нежно дотронулся до круглого подбородка девушки. Олимпия поцеловала его ладонь и обняла Шеридана.В их объятиях не было страсти, а лишь жажда быть вместе — чувство, которое они испытывали в течение многих месяцев, живя на необитаемом острове. Как и тогда, Олимпия повернулась на бок и удобно устроилась, положив голову на плечо Шеридана.— Ты так прекрасна, — прошептал он в темноте, — ты — самое замечательное создание из всех, которых я когда-либо знал в жизни. Глава 24 — Я знаю, как все это будет, — сказал Шеридан Олимпии, вздохнув, когда придворные маги начали пристально вглядываться в свои жаровни, наполненные раскаленными углями. Они должны были решить: пора ли им вести этого прорицателя, безумного чужеземца, к паше Исхаку, могущественному визирю Восточной Анатолии, или нет. — У этого паши хворая жена или сын, страдающий косоглазием. А между тем от меня ждут одного: когда на моих губах выступит пена и я начну двадцать девять раз подряд повторять что-нибудь вроде бессмысленной фразы: «Кит заплачет ровно в полночь».Олимпия закусила губу, наблюдая за тремя евнухами, одетыми в белые одежды. Они неслышно ступали своей грациозной мягкой поступью, похожие на сказочных насекомых. Олимпия и Шеридан стояли у арки ворот, ведущих в сад, каменная ограда которого изнутри была выложена узорной плиткой с синим, зеленым и золотым орнаментом.Шеридан был по-своему прав — от него действительно ожидали диких выходок, хотя сам он вел себя совсем иначе. Шеридан обычно кланялся в восточной манере, а затем заводил с хозяевами дома обстоятельную беседу по-арабски; Олимпия в это время сидела здесь же без чадры в присутствии мужчин, которые могли видеть женское лицо, пожалуй, только в собственном гареме. Как и предсказывал Шеридан, его вежливость и здравомыслие вкупе со спокойным, полным достоинства поведением Олимпии, свободным от привычных для арабов условностей, производили более благоприятное впечатление на окружающих, чем припадки и судороги, которые были свойственны бродячим дервишам и прорицателям Востока.Наконец Шеридану и Олимпии сообщили, что они должны ждать еще пять часов, прежде чем наступит благоприятный момент для встречи с пашой. Девушка понурила голову, услышав это известие: она очень устала, проведя в седле целую ночь и все утро, пока они спускались с нагорий Курдистана. А затем служанки, прислуживающие в гареме паши, искупали ее, натерли тело благовониями и одели в роскошный наряд. Олимпия была так утомлена долгой дорогой, что ее не могли взбодрить даже сказочная красота дворца Исхак-паши и мечети с минаретами, похожие на видения из «Тысячи и одной ночи». У подножия холма, где располагался дворцовый ансамбль, простиралась зеленая долина, а на горизонте в красноватой дымке виднелась снежная вершина далекой горы Арарат.Шеридан попытался успокоить Олимпию — он хорошо знал местные обычаи и этикет. Олимпия кивнула, тяжело вздыхая. Но, взглянув на усталое лицо девушки, Шеридан помрачнел, в его глазах блеснул холодный огонек, он что-то отрывисто бросил арабам и взял Олимпию за локоть.Обычно об их приходе хозяину дома докладывал слуга или евнух шептал на ушко высокопоставленному лицу их имена — так было во время визитов в дома богатеев и сановников на всем пути из Джидды в Багдад. Но сейчас Шеридан не стал соблюдать эти условности, он быстро увлек Олимпию через сад в небольшой внутренний дворик, где бил фонтан, а оттуда — в покои Исхак-паши, который в это время возлежал на подушках дивана, стоявшего на возвышении в центре зала для приемов.Шеридан довольно небрежно поклонился и, к ужасу Олимпии, не сняв обуви, двинулся между низкими скамеечками, где сидели, сгорбившись, гости и просители паши, к возвышению, устеленному коврами.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54