А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Далекие голоса становятся близкими и отчетливыми. Запахи стягиваются к ней, словно пчелы к улью. Настя словно становится воронкой, засасывающей сначала привокзальную ауру, а потом ауру ближних улиц и дворов...Настя сначала внимала этому потоку ощущений. А потом ее передергивает — она очень четко понимает, что ничего не изменилось, что все здесь осталось таким же, как и в год ее бегства. Будто и не было двух лет, будто бы тот злосчастный выпускной вечер был вчера, будто бы это вчера она в последний раз увидела Димку живым... И впервые увидела его мертвым.Сигарета обожгла ей пальцы. Настя вздрогнула, уронила истлевшую до фильтра сигарету, увидела, что куртка в пепле, начала отряхиваться. Проводница подозрительно косится на Настю, и та решает, что лучше потихоньку двигать отсюда.Она неторопливо шагала согласно стрелке указателя «Выход в город» и думала о том, что этих двух лет словно и не было — она вернулась на то же место и в ту же самую ситуацию. Само собой ничто не рассосалось, как она надеялась тогда.Настя Мироненко поднялась по ступенькам и вышла на привокзальную площадь Волчанска, города, который отнял у нее мать и любимого парня Димку. Города, который едва не убил ее саму.Площадь мигает огнями, шумит машинами — так город прикидывается, будто он не узнал ее, Настю.Но эта уловка годится лишь для дураков. Настю не проведешь этой видимостью обычной вечерней суеты. Она ничего не забыла и ничего не простила — так ей по крайней мере кажется.И если она чему и научилась за последние два года, так это тому, что все важные дела не решаются сами. Их надо решать самой. Переломить об колено страх, сесть на поезд и вернуться, чтобы решить все раз и навсегда.Хоть два года бегай, хоть пять лет, но придешь все равно к одной и той же самой мысли.— Куда едем? — спросил ее таксист.Настя задумалась. Она знала, чем все должно кончиться, но не знала, с чего все должно было начаться. 2 За несколько недель до этого, на исходе лета, с юго-запада в Волчанск въехал мотоцикл. На нем двое — мужчина и женщина. Проехав по городу несколько окраинных кварталов, мотоцикл остановился.Мужчина снял шлем, подошел к торговой палатке, купил пластиковую бутылку с минеральной водой, чипсы, еще какую-то еду, сигареты. И еще он расспросил продавщицу о том, как проехать к гостинице. Его интересовала вполне определенная гостиница. Она называется «Заря».Пока Мезенцев занимался этими делами, Лена села на бордюрный камень, положила голову на колени и так застыла. Мезенцев осторожно тронул ее за плечо, протянул бутылку с водой.Несколько мгновений они просто молча смотрят друг на друга, и каждый видит усталого человека, оказавшегося в очень серьезной переделке. И каждый хочет видеть хотя бы призрачную надежду, но пока видит лишь загнанного беглеца, которому все время за спиной мерещится погоня.— Тут недалеко, — сказал Мезенцев. — Уже скоро.Лена кивнула. Ее тело за последние несколько дней стало негибким, одеревеневшим от неменяющегося положения в мотоциклетном седле. Недалеко, так недалеко. Расстояния уже ничего не значат. Ведь и эта гостиница — не финал и не спасение. Это просто передышка, привал.А может быть, и ловушка. В глубине души Лена готова смириться и с таким исходом, потому что усталость и дорожная пыль съели ее решительность и ее отвагу. Ей все больше хочется завершения, остановки, конца этой долгой гонки, которая началась для нее аж прошлой осенью. Но Лена не решается сказать об этом Мезенцеву. Поэтому она больше молчит.Мезенцев справедливо считал это результатом изматывающей дороги и спешил доставить Лену в гостиницу.Гостиница «Заря» — это шестиэтажное здание светло-серого цвета в стиле сталинского классицизма. В огромном мраморном вестибюле Лена нашла банкомат и сняла остатки денег со счета.Ей выдали ключи от номера на шестом этаже, и Мезенцев сопроводил Лену наверх. В руке он держал повидавший виды рюкзачок — это все ее вещи.Массивная дверь номера оказала на Мезенцева успокаивающее действие — особенно когда он дважды повернул ключ в замке, изолируя себя и Лену от внешнего мира.Лена упала на кровать со вздохом облегчения, Мезенцев сел в мягкое кресло и некоторое время молча блаженствовал.Из расслабленного забытья его вырывает голос Лены:— Женя...Он удивленно вскинул голову.Лена лежала на животе и смотрела на него, подперев голову руками.— Женя, мы выкрутимся?— Конечно, — сказал Мезенцев и улыбнулся. — Я поеду и все сделаю как надо. Не волнуйся.— Женя, я хочу, чтобы все это закончилось.— Я тоже.— Извини, что я тебя втянула...— Извини, что я не смог сделать ничего лучше...Некоторое время они молчали, потом Мезенцев закрыл глаза и произнес, обращаясь не столько к Лене, сколько к себе, пытаясь пробудить в себе волю к немедленному действию...— Сейчас. Сейчас я еще посижу немного. А потом поеду. Сейчас.— Завтра, — говорит Лена.— Что?— Завтра поедешь. Утром.Он смотрел на нее, и она понимала, что сейчас он попытается прикинуться, что хочет ехать немедленно, но на самом деле... А он понимал, что все это написано у него на лбу.И он ухмыльнулся. Лена негромко рассмеялась. Потом поманила его пальцем. Мезенцев вытащил спину из мягкого кресла и наклонился вперед. Лена снова двинула согнутым пальцем, и Мезенцев с деланым неудовольствием придвинулся, а потом вдруг понял — только что ему в подбородок ткнулись ее губы. Со второго раза они попали, и Мезенцев растерянно принял этот неожиданный выпад. Он положил руки ей на талию, будто бы для того, чтобы удержать Лену на безопасном расстоянии от себя... Пальцы чувствуют тонкие ребра, сползают туда, где между джинсами и майкой гладкая кожа ничем не защищена... Потом следует провал в памяти, и Мезенцев включается уже в тот миг, когда он коснулся губами ее напряженного соска, тронул его языком, и вкус оказался точно таким, как и представлялось Мезенцеву, как и мечталось ему все последние безумные недели...Их пальцы встретились на «молнии» ее джинсов, и Мезенцев до утра забыл обо всех своих ошибках. Он просто добавил к ним еще одну, противиться которой не в его силах.Утром он поцеловал дремлющую Лену и вышел в коридор, захлопнув за собой дверь. Мезенцев шел к лифту, не обращая внимания на мужчину в гостиничной униформе, который толкал перед собой тележку с чистым постельным бельем. Мужчине на вид лет сорок, и, хотя в гостиницу «Заря» он устроился лишь три дня назад, у него уже очень усталые глаза, как будто он хронически не высыпается уже лет десять или около того. По паспорту мужчину зовут Григорий Иванов, но когда-то у него была другая фамилия, и у него был младший брат, и у него было еще много чего...Но это было так давно, что в существование этих вещей уже и не верится. Куда реальнее работа в гостинице «Заря» и два маленьких увлечения, которым Григорий посвящает свое свободное время: острые ножи и кошки.Григорий очень любит своих кошек. Он буквально убить за них готов. Тем более что острые ножи всегда под рукой. 3 Теперь мы снова вернемся в осень, в ту пасмурную пору, когда Настя Мироненко садится в такси и совсем не радуется возвращению в родной город. Но это в Волчанске. А в Москве, на седьмом этаже многоэтажного здания с табличкой «Московское отделение международного комитета по междисциплинарному прогнозированию», сидели рядом двое. Один из них — чуть более полный, чем следовало бы при его росте и возрасте, но зато одетый, как картинка из модного журнала, и уверенно-невозмутимый, — мужчина лет тридцати пяти. Это Дюк. Соседнее с ним кресло занимал Монгол, который не поражал внешним шиком. Он вообще не привлекал внимание, пока спокойно сидел в кресле и читал роман ужасов в мягкой обложке. Лицо Монгола при этом выражало некоторый скептицизм по поводу изложенных в тексте событий, однако Монгол продолжал читать, чтобы получить более полный объем материала для анализа. Когда Монгол перестал читать, он встал и совершил несколько шагов по комнате, а в его движениях сразу же обнаруживалась кошачья пластика и сила, но не та, которая демонстративно распирает швы рубашки, а иная сила, сдержанная, тренированная и готовая к применению. Это Монгол.С недавних пор эти двое, Дюк и Монгол, держались вместе. Это не внезапно возникшая крепкая мужская дружба и не то, о чем мог подумать читатель с особенно изощренной фантазией.Некоторое время назад Дюк позволил себе непозволительную роскошь — он потешил свое самолюбие. Это не самое большое преступление из тех, которые совершаются человеческой расой, однако сделаем поправку на профессию Дюка. А Дюк — до недавнего времени — был опытным и удачливым ликвидатором на службе у Конторы. Он ездил по стране и по миру, профессионально и безошибочно претворяя в жизнь те решения, которые принимались в интеллектуальном центре Конторы, на верхних этажах «Московского отделения международного комитета по междисциплинарному прогнозированию», тех, что еще именовались Чердаком. Дюк был настолько успешен, что казалось — принять само решение сложнее, чем Дюку его потом выполнить. Все это было хорошо, но удачливость Дюка стала его самоуверенностью, а самоуверенность — тщеславием и гордыней. И, пригрев свою гордыню, Дюк однажды допустил ошибку, которая стоила жизни человеку. Человек тоже работал на Контору. Звали его Воробей. Смерть его была непростой и небыстрой.Первым испугался случившегося сам Дюк. Он понял, что зашел слишком далеко и что пора возвращаться обратно. Дюк решил отойти от активной работы, предварительно подготовив себе замену. Кандидата в сменщики Дюка звали Алексей Белов, ему было двадцать лет, и Дюк не то чтобы видел в нем большие таланты, он просто видел в нем способ поскорее уйти на покой, пока тщеславие и гордыня снова не сработали в самый неподходящий момент, подобно заложенному фугасу.Но прежде чем закончилась подготовка Белова, с Дюком случилось то, что и должно было случиться, — сделаем поправку на работу Дюка. Причины смерти Воробья стали известны, и у Дюка состоялось несколько неприятных разговоров — с Бондаревым, с Директором. С другими людьми. Покой после этих событий Дюку не светил, потому что некоторые собеседники сомневались: тщеславие ли лежало в основе ошибки Дюка? Мотивы могли быть и другими. Дюк понимал скепсис своих собеседников. Он понимал, что мотивы могли быть другими. Он понимал, в чем его могли подозревать. И терпимо относился к постоянному присутствию Монгола рядом с собой.Монгол в свою очередь терпимо относился к Дюку, который иногда выглядел как участник кастинга на роль Джеймса Бонда — если не учитывать некоторый излишек веса. Монгол знал Дюка не первый год, и в глубине души он верил, что с Воробьем вышла ошибка, но что злого умысла не было. И не было предательства.Однако это личное мнение Монгола, и он держал его при себе. У Директора и у людей с Чердака может быть совсем другое мнение, и поэтому Монгол краем глаза приглядывал за Дюком. В ответ Дюк ухмылялся.Так они и ходили, ожидая решения, которое должны принять на Чердаке. Это решение каким-то непонятным образом связано с тем, что может сказать Алексей Белов, чья командировка в Волчанск закончилась несколькими проникающими ножевыми ранениями и комой. Монгол не понимал, какая тут может быть связь, но в конце концов он многого не понимает в этом мире. Пусть решают на Чердаке.А пока решение не принято, Монгол читал книжку про вампиров, чувствуя локтем присутствие Дюка.Дюк смотрел на противоположную стену — там нарисовано окно, в чьих стеклах обманчивая синева маскирует притаившийся мрак.Дюк думал о девушке — ее зовут Карина. Дюк думал об океанских пляжах, по которым так приятно пройтись босиком, подвернув легкие белые брюки и взяв сандалии в руки.Но девушка и океан никак не смешивались в его мыслях. Девушка — отдельно, и океан — отдельно. 4 После инцидента в подмосковном пансионате прошла неделя, но ярость Жоры Маятника не утихала, а лишь стала сильнее.Его подстрелили в Дагомысе, его пытались убить в Питере, его едва не убили на этих дурацких переговорах, устроенных Леваном. Не слишком ли много для одного года жизни?!Жора не плюсует сюда открытку с предложением убираться на хер из страны, потому что знает — с этим не поспоришь. Это как тот айсберг, на который налетел «Титаник», — глупо на него обижаться, подавать в суд или палить по ледяной глыбе из рогатки. Еще весной Морозова популярно объяснила Маятнику его перспективы. Привела примеры из жизни. Маятник поверил ей. Потому что ей нельзя было не поверить. Потому что Морозова представляла силу, которую не принято было называть вслух; силу, о происхождении и возможностях которой можно было лишь догадываться, но чего нельзя было делать в отношении этой силы — легкомысленно надеяться перехитрить ее.Поэтому сейчас Жора Маятник ни в коем случае не замышлял хитрость в отношении Морозовой и ее организации: он готов поклясться в этом на Библии, на Коране, на Торе, на Уголовном кодексе и на стопке компактов равно почитаемого Михаила Круга. Это не хитрость. Это просто уловка с целью выиграть немножко времени. Маятнику нужно время, потому что Маятник не может уйти просто так.И вот известный московский адвокат начал заниматься делом Маятника, а именно — его просьбой к правительству одной латиноамериканской страны предоставить ему гражданство. Адвокат делал это с необходимой оглаской, чтобы Морозова поняла: Маятник на верном пути, Маятник усвоил предупреждение. Еще немного — и вы его больше не увидите. Но пока оформляются документы...Надо найти генеральскую девку и ее мужика, а потом порвать их на части. Потому что Маятник стерпит унижение от неодолимой силы, которая растоптала уже многих, но не потерпит унижения от соплячки и ее приятеля. За Гриба тоже кто-то должен ответить.Маятник каждый день вспоминал, как торопливо падал под стол, прячась от пуль, и каждое воспоминание подбрасывало угля в топку мстительной ненависти. Порвать на куски. Лично влепить последнюю пулю в ноющий кусок мяса, который когда-то был смазливой куколкой, возымевшей наглость предъявлять претензии к Маятнику... Лично наступить ботинком на пальцы, посмевшие направить ствол в его сторону, услышать хруст ломающихся костей и наступить снова. Вот так стоит уходить — с чувством собственного достоинства. Чтобы не было потом мучительно больно вспоминать собственное неотмщенное унижение...И вот его люди уже рассыпались по дорогам, повисли на телефонных линиях, загрузили информацией знакомых ментов... И вот уже возникла парочка на мотоцикле, которую видели то там, то здесь... Люди Маятника бежали впереди, как псы, загоняющие дичь, а он ехал следом в «БМВ», будто барин-охотник, готовящийся принять зверя на себя. Это была его последняя российская охота, и Маятник хотел, чтобы все было смачно. Чтобы было о чем повспоминать на другом конце мира, таращась вечерами на глупую латиноамериканскую луну.И уж совсем непонятны были Маятнику заботы Левана Батумского, который мало того что опозорился с этими переговорами, так еще и доставал Маятника странными звонками на мобильный.Оказывается, после переделки в пансионате Леван потерял того рыжего урода, и теперь, судя по голосу, Леван по этому поводу сильно переживал.Ну и кто после этого больший урод?! 5 Между тем Мезенцев двигал в сторону Ростова. Его подгоняло воспоминание об оставшейся в гостиничном номере Лене Стригалевой, особенно воспоминание относительно их последней ночи. Но Мезенцева придерживал инстинкт самосохранения, потому что с какого-то момента, вероятно, с раздавшегося в мотеле звонка (а может, и раньше — кто знает?), Мезенцев перемещался не по своему выбору, а в переделах кем-то заготовленной трассы. И что там в конце этой трассы — неизвестно. Поэтому спешить не стоило, какой бы мучительной ни была эта вынужденная осторожность.Мотор ровно гудел, Мезенцев цепко держался за руль, фиксируя проносящиеся мимо указатели... Еще далеко. И пока есть время подумать. Например, о папке Генерала.Может быть, Мезенцеву стоило бы удивиться и призадуматься, откуда некто в телефонной трубке узнал, что папка оказалась у Мезенцева, но Мезенцев считает это лишней тратой времени. Очевидно, что Генерал водился с такими людьми, возможности которых выходили за рамки понимания обычных людей типа Мезенцева. И в конце концов эти люди разобрались, что к чему.Мезенцев мог удивиться разве что самому себе — он ведь практически забыл об увесистой кожаной папке, которую он машинально подобрал с пола ванной комнаты в Дагомысе и потом привез с собой в Ростов. Для Мезенцева ценность этой веши состояла в одном: ее касались пальцы Генерала за несколько мгновений до того, как... Если бы это была книга, Мезенцев взял бы книгу, был бы фужер, взял бы фужер — как воспоминание о том периоде своей жизни, который закончился на шестнадцатом этаже дагомысской гостиницы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49