А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Язык у неё длинный, а глаза этакие весёлые. Я сидел в этой самой гостинице и пил эль с пряностями. Привычка у меня такая. Как только пробьёт шесть склянок средней вахты, я непременно эль пью. Ну вот сижу я и вижу, что на дворе грузит на возы бочки с пивом долговязый рабочий. Пригляделся я к нему и вижу, будто лицо-то мне знакомо — нос это у него словно соколиный клюв, глаза закрыты длинными веками и сверкают время от времени. Что ты хочешь, а знакомое лицо! Вдруг этот рабочий стал ругаться по-голландски, но тут я и припомнил, как этот корабль называется. Вышел на двор и тронул его за плечо. А он, мальчик, как отскочит от меня да как зашипит — аккурат, как дикая кошка. Все волосы на голове у него ощетинились. А затем он выхватил из кармана нож, видно, думал, что я хочу получить награду и выдать его солдатам. Но я его успокоил, сказав, что свято сохраню его тайну. Стали разговаривать. Спросил у него, знает ли, дескать, что ты взят на абордаж. Ответил, что знает. Ничего, говорит, с Кларком худого не случится, я, дескать, за это отвечаю. Это долговязый-то сказал, но, признаться, я ему не очень поверил. Он и со своими-то парусами управиться не может, куда же ему о других кораблях хлопотать и лоцманом при них состоять? Я и оставил его там, в Брутоне, и опять поеду его разыскивать, если он тебя чем-нибудь обидел.— Нет, он меня ничем не обидел, — ответил я, — я очень рад, что он нашёл себе там убежище. Мы с ним, правда, не сошлись во мнениях, но ссор между нами не было никаких. Он был всегда ко мне расположен и оказывал мне услуги.— А уж и хитёр же он… тонкая шельма! — сказал Соломон и прибавил: — Видел я и Рувима Локарби. Он тебе посылает привет. Он ещё хворает, рана не зажила. Валяется постоянно на койке, но за ним ходят хорошо. Майор Огильви говорил мне, что очень любит Рувима: хлопочет за него и, наверное, от суда освободит. Дело в том, что в сражении он не участвовал. Он говорит, что и тебя помиловали бы скорее, если бы ты старался не так залихватски. И обида в том, что тебя заметили и ты объявлен одним из самых опасных бунтовщиков. Особенно вредит тебе то, что простонародье тебя любит.Добрый старый моряк оставался у меня до поздней ночи. Я ему рассказывал свои приключения, а он мне — деревенские новости, которые, несмотря на свою незатейливость, были для меня куда интереснее политических событий. Перед уходом он вытащил из кармана полную горсть серебряных монет и стал обходить пленных. Он беседовал с ними на своём оригинальном морском языке, расспрашивал их об их трудах и оделял деньгами. Добрый взгляд и честное лицо — это такой язык, который понятен каждому. Сомерсетские крестьяне совершенно не понимали затейливых выражений старого моряка, но тем не менее, когда он уходил, все окружили его и сердечно приветствовали, призывая благословение на его старую голову. Мне казалось, что он внёс в нашу тёмную и душную темницу струю свежего, морского воздуха. Мы почувствовали себя легче и радостнее, чем прежде.В последних числах августа двинулись из Лондона судьи в своё проклятое путешествие. Много человеческих жизней погубила эта поездка, и во многие дома она внесла горе и удар. Во всех графствах, по которым проехали судьи, осталась о них самая печальная память, и позор этот будет жить до тех пор, пока отцы будут рассказывать сыновьям о делах минувших времён, восхваляя добрых и клеймя злых. Известия о делах суда доходили до нас ежедневно. Сторожившие нас солдаты находили удовольствие в том, чтобы рассказывать нам о жестоких расправах судей. Эти рассказы они сопровождали жестокими и гадкими шутками. Вот, дескать, то же и вам будет. Радуйтесь и ждите.В Винчестере главный судья Джефрис приговорил леди Алису Байль, святую и почитаемую всеми женщину, к сожжению живой на костре. Только мольбы и просьбы влиятельных друзей несчастной заставили Джефриса смилостивиться и заменить костёр топором. Казнь была совершена на базарной площади города. Толпа в один голос рыдала, когда палач отрубил красавице её изящную, точно из мрамора изваянную голову.В Дорчестере Джефрис учинил огульную резню. Приговорил к смерти более трехсот человек, но казнить успели только семьдесят четыре человека. Дальнейшим зверствам помешали местные дворяне, убеждённые тори, просившие короля прекратить кровопролитие. Из Дорчестера судьи отправились в Экестер, а оттуда в Таунтон, куда они прибыли в первых числах сентября. Это были не судьи, призванные судить виновных, а невинных спасать от смерти, исправлять и карать; это были дикие, злые звери, понюхавшие крови и дышащие убийством. Для их зверства открывалось обширное поприще. В одном только Таунтоне сидело около тысячи пленных. Многие из них были так дики, что не могли даже своих мыслей как следует выразить, притом они не говорили по-английски, а объяснялись на местном диалекте. На суде весь этот люд оказался совсем беспомощным. Он не мог воспользоваться законом и помощью адвокатов, и Джефрис мог делать с ними все что угодно.В Таунтон судья Джефрис прибыл в понедельник вечером. Въехал он торжественно. Я взобрался на скамейку и глядел в окно. Сперва проскакали драгуны с развевающимися знамёнами и колотя в литавры. Затем прошли пехотинцы, вооружённые пиками и алебардами, а затем потянулся ряд карет, в которых сидели высшие судебные сановники. Последняя карета была запряжена шестёркой рослых фламандских лошадей с длинными хвостами. Карета была открытая и вызолоченная. В ней, утопая в бархатных подушках, сидел злодей судья, закутанный в красный бархатный плащ. На голове у него красовался огромный белый парик, кудри которого закрывали плечи. В красное, как говорят, он одевался, чтобы навести ужас на народ. Он приказывал и всем своим помощникам одеваться в костюм цвета крови.Наружность Джефриса была вовсе не такая гнусная, как говорили: после того как он прославился своими злодействами, его стали изображать в виде безобразного чудовища, но это неправда. Это был человек, который слыл; по все вероятности, в свои молодые годы, настоящим красавцем. В то время когда я его увидел, он не был ещё стар, но разврат и порочная жизнь успели наложить свою печать на его лице. Красота, однако, сохранилась. Он был брюнет и походил скорее на испанца, чем на англичанина. Глаза у него были чёрные, а цвет лица — оливковый. Выражение глаз было благородное, хотя несколько высокомерное, но у Джефриса был бешеный характер. При малейшем сопротивлении он приходил в полное неистовство. Глаза начинали сверкать, а на губах показывалась пена.Я сам видел его в таком состоянии. Все лицо его дёргалось от бешенства, у губ появилась белая пена, он имел вид человека, страдающего падучей болезнью. Этот человек, впрочем, никогда не мог скрывать своих чувств. Я слыхал, что Джефрис нередко плакал и даже громко рыдал. Это бывало в тех случаях, когда он считал себя обиженным людьми, стоящими выше, чем он.Мне кажется, что Джефрис обладал огромной духовной силой, которая могла быть направлена и в хорошую, и в дурную сторону. Но он устремился весь на зло, пренебрегая хорошими задатками своего характера. И в конце концов из него вышел воплощённый дьявол. Трудно даже представить, чтобы человек мог пасть до такой степени. Да, плохим должно было быть наше правительство, если оно вверило дело правосудия этому извергу, этому выродку, заклеймённому всеми пороками.Когда Джефрис проезжал мимо нас, дворянин, скакавший рядом с каретой, наклонился к нему и сообщил, по всей вероятности, что из окон смотрят пленные. И тогда Джефрис бросил на нас быстрый, злой взгляд, улыбнулся и оскалил зубы. Затем он снова скрылся в своих подушках.Я заметил, что при его приезде никто из стоявших в толпе не снял шляпы. Даже солдаты — и те смотрели на него с ужасом и отвращением. Так смотрит лев на скверную, питающуюся кровью летучую мышь, которая торопится полакомиться добычей царя зверей. Глава XXXVДьявол в парике и мантии Убийство и резню откладывать не стали. Ещё ночью приступили к устройству виселиц на площади против гостиницы «Белого оленя». Мы всю ночь слышали стук молотков, визг пил по дереву и другие звуки. Из гостиницы доносились крики и песни. Там кутила свита главного судьи с офицерами Танжерского полка. Кутящая компания поместилась в передней комнате, как раз против воздвигаемых виселиц.Пленные провели всю ночь в молитвах и размышлении.Твёрдые духом укрепляли слабых, убеждая их оставаться твёрдыми до конца, так чтобы их кончина могла быть примером для протестантов всего мира. Пуританское духовенство было перевешано сейчас же после сражения, и среди, нас оставалось немного опытных в Писании людей, способных одобрить и утешить своего ближнего перед смертью. Бедные крестьяне, предчувствуя мученический конец, были, однако, твёрды и даже радостны ^Никогда я не видел такого удивительного мужества. Храбрость, обнаруженная этими людьми на поле битвы, бледнела перед их теперешним героизмом. Они глядели прямо в глаза угрожавшей им смерти и улыбались.Я слышал тихий шёпот молитв, я слышал, как просили помилования у Бога люди, никогда не просившие помилования у людей.Наконец настало утро, последнее утро для многих из нас.Заседание суда должно было открыться в девять часов, но лорд-судья засиделся слишком поздно с полковником Кирке и чувствовал себя нездоровым. Было почти одиннадцать часов, когда звуки труб и крики глашатаев возвестили, что Джефрис занял судейское место. Пленных стали одного за другим вызывать, называя по именам. Я заметил, что первыми вызвали выдающихся повстанцев. И вызываемые уходили, а мы жали им руки и сердечно прощались с ними.Больше нам этих людей увидать не пришлось, и ничего мы не слыхали о них. Время от времени только на площади начинали стучать барабаны. Сторожа сообщили нам, что это делалось в то время, как казнили людей. Джефрис приказывал заглушать барабанным боем последние слова умирающих за веру и свободу мучеников. Боялся, точно, что эти слова западут в сердца присутствующих.А люди шли на смерть твёрдой поступью, с радостными лицами. И продолжалось это избиение весь день до вечера. И в конце концов солдаты и стражи испугались и стали робкими, молчаливыми… Они увидали, что у этих людей больше мужества, чем у них, и что это мужество какое-то необыкновенное, мужество высшего порядка.Эту расправу назвали судом, но это не был суд в том смысле, как привыкли понимать это слово англичане. Жертв влекли к судье, который ругался, издевался над ними, а потом отправлял их на виселицу. Зала суда была превращена в тернистый путь, ведущий на виселицу. Какая польза в свидетелях, если на них кричат, если их запугивают? А главный судья не стеснялся со свидетелями. Он кричал и ругался, и кончилось тем, что все граждане Таунтона пришли в ужас.Люди, бывшие в этот день в зале суда, говорили мне потом, что главный судья бесновался, словно одержимый дьяволом. Его чёрные глаза блестели злым, мстительным огнём. Он не был похож на человека. Присяжные начинали трепетать всякий раз, как он устремлял на них преисполненный смертельного яда взор. По временам — рассказывали мне — Джефрис вдруг приходит в весёлое настроение духа, но этот его смех был ещё ужаснее гнева. Он откидывался на спинку кресла и заливался смехом. Смеялся он до тех пор, пока слезы не начинали капать на его опушённую горностаем мантию.В этот первый день расправы было приготовлено к смерти и казнено около ста человек.Я думал, что меня вызовут одним из первых, и так бы оно и случилось, если бы мне не покровительствовал майор Огильви. Он, должно быть, старался изо всех сил, ибо прошёл и второй день, а я продолжал сидеть в тюрьме. На третий и четвёртый день казнили гораздо меньше людей, но произошло это не потому, что судья-зверь смилостивился. Крупные землевладельцы-консерваторы, главные сторонники правительства, возмутились зверствами и потребовали, чтобы избиение беззащитных людей было прекращено. Если бы не влияние этих людей, Джефрис не усомнился бы перевешать всех пленников, находившихся в Таунтоне, а их было тысяча сто человек. Ни у кого не было сомнения, в том, что Джефрис на это способен.Но этого не случилось. Двести пятьдесят человек, однако, стали жертвами этого проклятого чудовища, жадного до человеческой крови.На восьмой день пребывания Джефриса в Таунтоне нас в шерстяном складе оставалось всего пятьдесят человек. В последние дни судили группами, уводя в суд по десять-двадцать человек зараз. Нас же, оставшихся последними, взяли всех зараз и повели под конвоем в здание суда. Тех, которые могли уместиться, посадили на скамью подсудимых, а оставшихся поставили, как телят на рынке, посреди залы.Главный судья сидел, развалившись, в кресле; над ним был устроен красный балдахин. Два члена суда сидели на креслах, помещённых гораздо ниже. Направо помещалась скамья присяжных заседателей. Тут сидели двенадцать с большим трудом подобранных человек. Все это были тори старой школы, крепкие приверженцы теории непротивления и королевских прерогатив. Правительство выбирало этих присяжных с большим тщанием, и выбор оказался очень удачным. Любой из этих людей приговорил бы, не моргнув, к смертной казни родного отца, если бы последний был заподозрен в протестантизме или сочувствии программе вигов.На полу под судейским помостом стоял большой стол, покрытый зелёным сукном и засыпанный бумагами. По правой стороне сидели в ряд обитатели короны. Это были юркие люди, с мордочками, как у хорьков. У каждого из них была кипа бумаг, и они то и дело рылись в этих бумагах. Эти законники напоминали ищеек, выслеживающих добычу.По другую сторону стола сидел в полном одиночестве красивый молодой человек в шёлковой мантии и парике. Держал он себя нервно и застенчиво. Это был адвокат, мэстер Гельсторп, которому король милостиво разрешил быть нашим защитником. Сделано это было только для того, чтобы говорить потом, будто обвиняемым были предоставлены все следуемые по закону права.Публика состояла из прислуги главного судьи, его помощников и свиты. Кроме того, пустили солдат местного гарнизона, которые глядели на творившийся перед ними суд как на бесплатное и забавное зрелище. Солдаты громко хохотали, слушая грубые выходки и плоские шутки главного судьи.Секретарь суда монотонным голосом пробормотал протокол, где излагались наши преступные деяния. Мы обвинялсь в том, что, забыв страх Божий, составили незаконное и изменническое сборище и прочее и прочее. Лорд-судья после этого взял на себя лично ведение дела. Таково было его обыкновение.— Надеюсь, что мы загладим этот великий грех, — заговорил он, — надеюсь, что мы не навлечём Божьего гнева на страну преступной снисходительностью. О, сколько злых и преступных людей явилось в залу суда. Кто видел сразу столько отвратительно злодейских лиц? Ах, негодяи, негодяи! Для каждого из вас уже приготовлена верёвка. Неужели вы не трепещете перед судом? Неужели вы не боитесь ожидающих вас адских мук? Эй ты там, в углу, негодяй с седой бородой, скажи мне, как это случилось, что ты впал в грех и нечестие и поднял оружие против нашего милостивого и любящего короля?— Я следовал велению совести, милорд, — ответил Джефрису почтённый на вид старик, рабочий из Веллингтона.— Ха-ха-ха! Он говорит о совести! — расхохотался судья. — Разве у таких людей бывает совесть? А где была твоя совесть два месяца тому назад, плут и негодяй? Совесть, брат, тебе теперь не поможет, и ты будешь болтать ногами по воздуху с мёртвой петлёй на шее. Ведома ли такая злоба! Слыхано ли такое бесстыдство? Ну, а ты, долговязая дубина неужели у тебя не хватает настолько скромности, чтобы стоять с опущенными глазами? Чего ты уставился на главного, судью? Разве ты честный человек, чтобы сметь глядеть на моё лицо? Разве ты не боишься? Разве ты не понимаешь, что смерть твоя неминуема?Джефрис обращался ко мне, и я ответил:— Я видел смерть не раз, милорд, и никогда её не боялся. Главный судья воздел к потолку руки и воскликнул:— О, поколения ядовитых ехидн! Ведь вы оскорбили лучшего из отцов, добрейшего в мире короля! Секретарь, потрудитесь занести эти мои слова в протокол. Да, король — это наш любящий родитель! Но как бы он добр ни был, дурные дети должны быть строго наказаны и приведены к послушанию!Лицо судьи вдруг исказилось свирепой улыбкой.— Король избавит теперь ваших родителей от забот о вас. И жаловаться вашим родителям нечего. Если бы они хотели сохранить вас при себе, они должны были воспитывать вас как следует. Да, негодяи, мы будем к вам милосердны!.. Да, мы будем милосердны, милосердны… Секретарь, сколько их тут?— Пятьдесят один человек, милорд!— О верх злодейства! Пятьдесят один разбойник. Да это целая шайка. Какая куча испорченности и порока! Кто защищает этих злодеев?— Я защищаю обвиняемых, ваше сиятельство, — произнёс юный адвокат.Судья Джефрис затряс головой и тряс ею до тех пор, пока кудри не полетели во все стороны.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59