А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Дорогая Ирена! Вот мой опус и закончен. Сейчас кажется, что вещь готова — и пусть! Я на той стадии сейчас, когда в написанном видишь само совершенство — и пусть! Пусть двадцать четыре часа будет праздник! Я знаю: не позже чем завтра восторг мой лопнет как мыльный пузырь и после пьяной радости настанет жуткое похмелье — мой труд покажется мне чистой ахинеей, состряпанной каким-то кретином. Зато сегодня солнце триумфа в зените, и печет голову, и ничто не отбрасывает тени. И пусть! Завтра мне разонравится решительно все. Мне одинаково будет запретить и самоуверенность, с какой я вещаю с кафедры прозы, и — может, еще больше того — робость, с какой я предлагаю успокоительные капли, не умея вырвать ни одного больного зуба. Однако возможно, что больше всего меня не устроят те страницы, где мне — как целителю душ — следовало бы врачевать, а я — как ведьма в докторском белом халате — делала вивисекцию. Завтра я буду ящерицей, которая потеряла свой хвост. Вместе с законченной вещью от меня отделилась какая-то часть моего существа, и, хотя я прекрасно знаю, что некоторое время спустя у меня отрастет новый хвост, отделение — процесс болезненный. Сегодня я этого еще не чувствую, так как муку снимает наркоз удовлетворения.

Вы — мое первое частое сито, милая Ирена! Когда я благополучно пройду через него, то начну гадать, будут ли меня печатать ответственные редакторы (рискуя хоть и не головой, но, может быть, служебными неприятностями), а после папечатания стану опасаться, не будут. Перевод на русский язык. «Советский писатель», 1986. Ли рвать и метать рассерженные моим детищем моралистки и слать в открытую и анонимно жалобы в Союз писателей и, не дай бог, еще выше, обвиняя меня в том, что в условиях демографического кризиса я не борюсь против разводов и, оборони бог, может быть, даже «проповедую сексуальную распущенность», не припишут ли мне венцы творения «симпатий к женскому авангардизму», не помчится ли Ваша бывшая директриса в ОНО жаловаться, что «изображено все субъективно, и так оно вовсе не было, потому что было совсем иначе» и т. д. Я конечно буду злиться — ведь ставится под угрозу право литератора, мое право писать то, что я считаю, и так, как я считаю нужным, а не просто фотографировать жизнь. И тем не менее буду с тревогой ждать первых рецензий (хотя я и клялась Вам, что критики не боюсь!).


 

Себе я казалась смешной — и не без оснований: увешанная сумками, на голове шляпа, а на ногах тенниски, на которые в станционном сквере — легче идти! — я сменила высокие каблуки. В конце концов никто не обязан меня подвозить. И все же... Ну что я ломаю себе голову! Пойду лучше спать. Вполне возможно, что это была вовсе не Джеральдина.
И все же то была Джеральдина! Стоило мне взглянуть на Ирену, чтобы все моментально стало ясно. Увидев меня в автобусе, она подалась назад так резко и смущенно, точно собиралась вскочить и пуститься наутек. Я подошла. Она хотела уступить мне место — да сколько мне там ехать от моста! Тогда она протянула руку, однако по дороге опустила. Хотела поздороваться? Взять на колени мою сумку? Передо мной извиниться? Меня отстранить? За меня подержаться? Она похудела. Похудела так сильно, что даже нос сделался тонкий как нож. На вопрос, как ей живется, ответила неопределенным «спасибо». Почему она бледная? Весеннее недомогание? Надо пить декамевит. Ирена с грустью меня слушала, потом сказала, что единственное, чего бы ей хотелось, это спать — заснуть и спать, спать... Какие же горы она своротила, что ей хочется только спать? Она ровным голосом стала перечислять: смотры и заседания... заседания и совещания... совещания и семинары... семинары и лекции... лекции и методические дни... методические дни и открытые уроки... открытые уроки и олимпиады... и вообще. Она усмехнулась. И вообще?.. Она помолчала и опять бесцветным голосом стала перечислять: «Ловлю собственный хвост... Трачу себя, будто я богата как крез... Варюсь в мещанской сутолоке провинциальной жизни... падаю в волчьи ямы...» И неожиданно в уголке ее глаза блеснула слеза. Автобус уже тормозил. Но живая слезинка, затуманившая ее антрацитовый взгляд, молила меня о чем-то — не поняла я о чем. На прощанье я взяла ее руку, холодную как рыба, и пожала. Ну, скоро она даст мне что-нибудь почитать? Не написала, говорит, ни строчки. В самом деле?! Она не прибавила ничего.
Выйдя из автобуса, я подождала, пока он уедет, все еще чувствуя холодное, влажное касание Ирениной ладони. Подумалось: холодная и влажная, как бывает с похмелья. В кусте у дороги сидела синица, повернув ко мне блестящий глаз. Что думала птица, обратив ко мне свой живой взгляд? Какой я казалась ей? Символом вечной опасности? Разглядывала она меня с подозрением или с бдительным любопытством? Не понять. Да и где мне понять птицу, если я не поняла человека? Не так же ли непостижима для меня Ирена, как синица на ветке? На что она жаловалась... о чем молила ее слеза? Может, надо было сказать доброе слово, чтобы она крепилась... чтобы она выплакалась, растопив в слезах свою пугающую апатию? А может, наоборот? Может, следовало отрезвить ее холодным душем? Сказать — да, да, да, это похмелье, закономерный синдром после чарки
первых успехов, которую она со вкусом выпила до дна Приятно было пьянеть, правда? Сладко было, когда в голову ударил хмель? Нежно пощипывал в носу аромат роз — чего ж она теперь жалуется на шипы? Разве она не ведала, что у роз есть шипы? Но пока она не кричит, никто не знает, что у ее роз есть шипы. За ошибки надо платить. Но пока она не кричит, никому и в голову не придет, что это ошибка. Или она представляла себе творчество как древо познания добра и зла, с которого можно пригоршнями рвать — а то и палкой сбивать! — румяные яблочки, дабы прельщать, привораживать общество, то бишь Адама?..
Что, я сделала резкое движение? Что случилось? Почему синица улетела?
Где мне понять человека, если я не понимаю птицу? Где мне понять птицу, если я не понимаю даже цветок? Я не понимаю поспешности анемона, но того меньше понимаю медлительность хризантемы.
Как тут понять человека...
ПИСЬМО ВТОРОЕ
Вчера в автобусе меня выбили из колеи Ваши слезы, но сегодня я уже оправилась от шока, и знаете — Ваше слова мне больше совсем не нравятся, и особенно выражение «мещанская суета провинциальной среды. Ой-ой-ой! И Вы еще собираетесь писать! Не плюйте в колодец — сгодится напиться! Вы что — материал высасывать будете из большого пальца левой ноги? Возможно, именно эта «среда», которую Вы обругали провинциальной, и есть Ваш Клондайк, золотая жила — если Вы совсем не забросите в кусты литературное ружье... Обзывайте меня романтиком, идеалисткой — да кем угодно! — но я свято верю, что сегодня в мире не меньше чувств и страстей, роковой любви и мстительной ревности, сомнений и безумств, бескорыстия и хищничества, благородства и властолюбия, чем во все предшествующие века, что и сегодня есть Ромео и Джульетты, Монтекки и Капулетти, Гамлеты, короли Лиры и леди Макбет, только не из знатных аристократических семей, а из совхоза и передвижной мехколонны.
Однако это не просто среда, во всяком случае не только среда. Это жизнь, и, как всякая жизнь, она ни провинциальная, она болезненная и смешная, жестокая и нежная, прожорливая и бережная, низкая и возвышенная — жизнь как жизнь. И если Вы не сумеете разглядеть ее с собой рядом, то не увидите ее нигде, куда Вы ни поедете, куда ни пойдете — хоть на край света. Если Вы ловите себя на неудовлетворенности, жажде допинга (типун мне на язык!), то пейте крепкий кофе или курите сигареты. Это, само собой, вредно, да, кофеином и никотином Вы испортите себе сердце, желудок, печень... и кто его знает что еще! И все же это нанесет Вам вред, чем одуряющее и отупляющее — как марихуана — сознание, что }3ы лучше других и стоите выше чью-то. Ибо то, выше чего Вы, по видимости, стоите, и есть жизнь (золотая рыбка, которая великодушно исполняет желания, но жестоко оставляет у разбитого корыта всякого, кто вообразит, что он лучше! ). Будьте полны смирения перед Ее величеством жизнью — пусть у Вас напечатано три рассказика или издано три... хоть и тридцать три книги! Так же как всегда будьте покорны и своему труду. В каждой, от первой до последней написанной Вами строчке пусть Его величество труд будет Вашим богом и повелителем, хотя порой Вы будете его честить лешим, вампиром и дьяволом, который Вас душит по ночам и не дает заснуть, сосет Вашу кровь и треплет нервы. Вы протянули мизинец, а он отхватит Вам руку, и не только руку. Хоть какие будь у Вас высокие титулы, Вы никогда не станете барыней, а всегда будете Золушкой, служанкой, которая в ночной тиши, когда другие сладко спят, терпеливо просеивает золу, выбирая из нее конопляное семя.
Литература беспощадна. Неповторимый духовный мир человека навечно воплощается здесь в слова и строки, где никакой силе неподвластно что-либо исказить, но и никакие сожаления не могут что-либо исправить. Вне этого взгляды автора, его муки и смех никакой ценности не имеют. Капнувшая на рукопись слеза стоит не больше, чем упавшая с худого потолка капля воды. И добрые намерения котируются не выше, чем съеденная в завтрак колбаса.
Литература беспощадна. В ее разинутой пасти исчезают иллюзии, обгрызенные карандаши, вышедшие ив моды темы, сопливые носовые платки, высиженные замыслы, заплесневелые речения, пепельницы с еще дымящимися окурками и порой даже снятые скальпы И проглотив все это, она невинно свертывается подобно ужу серебряными кольцами. Самовыражение индивидуума она принимает лишь как категорию искусства и ей...
ИЗ ДНЕВНИКА
4 апреля 1977 года
Что должно было следовать за этим? Успело выветриться... И слава тебе господи! Это перст судьбы, что вчера некогда было закончить и отослать — и теперь вся эта проповедь преспокойно осядет в «архиве» Чего я только тут не понаписала! Сравнения бриллиантовой огранки из флоры и фольклора! и мифологии рассыпались осколками бутылочного стекла. Пирог из истин, взошедший на дрожжах риторики, опал и сплющился в старую по столу... Чего стоит все это теоретизирование, сдобренное тропами, прослоенное связью с живой жизнью, которой я пела хвалы, за которую с пеной у рта ратовала, между тем как в моем письме она низкая, как фурия! А труд, который я называю Его величеством, не выглядит ли он тираном — барином с кожаной плеткой, которой он больно хлещет наши спины, хуже того — с тяжелой чугунной цепью, которой он приковывает нас как рабов к ножке письменного стола? Но труд ведь это и праздник! Не выглядит ли у меня литература хищницей-куртизанкой, а если так, на кой ляд нам потакать этой крашеной ведьме? Но литература — это и волшебство, это сладкий дурман! За моими поученьями и призывами — вперед и выше по вертикала и по спирали! — не было живой души. Я хотела как лучше... я боролась за правду, но нет — нет такой правды, чтобы бить лежачего!
8 мая 1977 года
От самой Риги ехала на такси! Но виной тому отнюдь не большой гонорар, как решил Гунтар, й Прибалтийская железная дорога, или как там официально именуют это всесильное учреждение, которое командует поездами, как небесными светилами господь бог, Неожиданно отменили целый столбик поездов... Я застряла на вокзале без каких бы то ни было видов в ближайшие три часа двинуться «в заданном направлении», и притом с громадным кочаном капусты! Как хорошо, что на свете существуют такси, которые в случае чего могут выручить! Сажусь — мне улыбается знакомое лицо. Вы работаете таксистом, Гунтар? А я думала... Ну, ну, ну, что же, интересно, вы думали? Припертая к стенке, я созналась, что ничего не думала. Довольно характерно для женщин, съехидничал он и скосил на меня уголок глаза. Я рассказала про свою незадачу и спросила, как его дела, на что он ответил, что «в данный момент дела как сажа бела». Почему как сажа бела? С выполнением плана туго — после праздников у всех, известное дело, в кармане ветер свищет, счетчик намотал хорошо если половину, так-то. А вообще? Вообще «о'кей, жаловаться не на что». Не трудно жить в Ошупилсе и работать в Риге? Дело привычное! К тому же «эта рухлядь на колесах», Джеральдина, делает его независимым от общественного транспорта, который «нет-нет и отколет номер — вышибет вас из седла». (М-да, как, например, сегодня меня.) Конечно, «к каждой смене в придачу надо сделать полсотни морских миль» (его слова), но это уж пустяк (тоже его слова) «в сравнении с вечностью». (Бесспорный факт!) Между прочим, добавил он, он работал и ближе «у пожарников» (ясно, оттого и мчит вечно как на пожар!), и «на катафалке». В похоронном бюро? Нет, засмеялся он, в передвижной механизированной колонне — собирал «по объектам трупы». Мог устроиться даже совсем близко и в потребсоюзе «возить бомбы и прочие склянки с горючей смесью», но... Подальше от греха? Можно сказать и так, хотя он не охотник «по нынешней моде истреблять ее, проклятую, пока вся не выведется». (Намотаю себе на ус!) Случайно встретил товарища — вместе служили в армии, тот шоферил на такси, ну и он сел за баранку такси. А раньше, до армии? До армии не слишком усердно протирал персональные штаны в Политехническом институте. О, высшее образование? Отчасти. Что значит «отчасти»? Незаконченное? Если официально, пошутил он, то незаконченное, незаконченное — выперли на втором курсе. А за что? «За дебильность!» М-да... О заочном не думал? Думать думал, но дальше этого дело не пошло. Я не упустила случая поквитаться: «Довольно характерно для мужчин!» Скосила на него глаза — не сердится? Нет, смеется. Потом добавил: «Шесть лет зубрежки, и в результате получать вдвое меньше, чем сейчас? Как-то нелогично, правда?» Я напомнила ему его собственные слова, что «наградой может быть не только плата, но и услада». Он это понял по-своему, как намек на возможную карьеру, и ответил, что не чувствует «в себе рвения карабкаться по крутой и скользкой лестнице» или, как метко изрек один его русский коллега: «из скромного инженера стать нескромным директором». Это же классное выражение! Ну уж, так уж, не хотите ли, случайно, купить? Я не сразу поняла: что купить... выражение? Да, «можно подпустить в какой-нибудь роман». Ладно, идет. Сколько он просит? Пятерку. Ну и рвач, ну и грабитель — и вдобавок еще не за свой афоризм, за чужой! Поторговавшись в меру, мы сошлись на рубле. Я тут же нашла в кошельке монету. Он не брал: это же шутка! Я не отступалась — уговор дороже денег! — и опустила рубль в карман его пиджака. Гунтар, правда, воскликнул: «Не щекочите меня при исполнении — буду жаловаться!», однако поднимать вопрос на принципиальную высоту не стал, и где-то в недрах подкладки монета звякнула о другие монеты.
Мы мчались вскачь. Умеренная рысь — это, видимо, не для Гунтара! От ограничений скорости у него прямо схватывает живот — лицо становится постным, как у святого великомученика. Зато на прямых участках, о, ветер свистит в ушах и вихрь с шумом несет нас на гребне девятого вала. С какой же скоростью мы сейчас катим? Пустяки — под сто километров, ответил он и добавил: не за то вы платите деньги, чтоб плестись черепашьим шагом. Я сказала: «Плата за страх?» Подтекст до него не дошел. Ну ясно, он слишком молод, чтобы эт* фраза ему что-то говорила. Да и какой там страх! Совсем напротив: сорвавшись с колышка тупого бессмысленного ожидания, я каждым нервом блаженно впивала скорость, тонула в душистой пене бездумной эйфории. Только у Икшкиле я вспомнила наконец про Ирену. Гунтар ответил — «хорошо, живет не тужит» и стал насвистывать «Песенку о радости». Потом добавил, что Ирена собиралась ко мне съездить, но... Но? Я будто бы обещала ей какую-то книгу. Ба! Да какую же книгу я ей обещала? Вот склероз! И в эту секунду... А на раньше это началось? Нет, именно тогда — я почувствовала странный запах. Чем-то воняло. Гунтар с усмешкой — кто-то оставил в багажнике чемодан с трупом тащи. Но это, скорее, был запах гари, что ли, запах паленого, которого Гунтар почему-то не чувствовал и прошелся насчет моих, как он выразился, «галюционаций». Ничего здесь не может гореть, уверял он и с подковыркой: «Разве что у кого-то в запале подгорели чувства!» (Намек? На что?) — и продолжал насвистывать. Свистел он, надо сказать, искусно. А запах откуда-то все сочился в салон и тяжело обволакивал нас точно угар.
Я все еще помню его с живой, почти вещественной яркостью, как если бы в моем носу были клетки не только обоняния, но и памяти. И чем больше думаю, тем больше мне кажется, что это тот самый запах, какой я ощутила на Сорочьей улице, 1, тогда на «бенефисе», когда сбежавший кофе залил газ. Газ в автомобиле? В казенной «Волге»? Невероятно! И впрямь какая-то «галюционация».
7 мая 1977 года
Делала генеральную уборку, и — ура-а! — стоят на полке рядышком два писательских справочника, ласково прижавшись оранжевыми боками друг к другу. Господи, да это же то самое, что я обещала Ирене! Уже полгода прошло, а я и ухом не веду, сижу как баба-яга и а двух экземплярах, тогда как у Ирены ни одного! Вот только пройдет День Победы, сразу же отвезу.
А удобно свалиться как снег на голову? Предварительно позвонить? Или, может, отправить книжку бандеролью?
12 мая 1977 года
Лень было съездить на почту позвонить — и на те вам, такое невезенье! Дома ни живой души. Покрутилась на лестничной площадке, где блуждал в сумраке один-единственный пыльный луч света. Что делать? Следующий автобус через два с половиной часа. Спускаюсь во двор. Здесь тоже пусто и тихо. Ярко блестит на солнце мини-гараж Гунтара. Заглядываю в дверную щель — пусто. Значит, Набург уехал, и возможно вместе с «мадам»! Дворик весь ногами вытоптан, измолочен шинами. На деревьях вылезают листики. А как жутко рвал их тогда, обдирал живые сентябрьский ветер. Вокруг душистых кленовых кисточек жужжат пчелы, прилетевшие бог весть откуда, — ульев ведь поблизости нету. За символическим плетнем, который ничто даже для курицы, красной кучкой теснится ревень, из земли проклевываются нарциссы и тюльпаны. И только обшарпанный дом, слепой и глухой к вестью большого цветения, торчит в этом пейзаже ко всему равнодушный На первом этаже наконец открылось окно, и существо женского пола высунулось: кого вам надо? Наверху что — никого нет? Да сейчас вот болтался тут Дарис Если вы случаем принесли материал — можно оставить у меня. А поскольку никакого материала я не принесла, я вышла на улицу и двинулась так просто, куда глаза глядят. Завернуть в «Радугу»? Потереться у прилавков? Пройтись до школы? Посидеть в сквере? Но далеко отойти мне не пришлось. Навстречу с авоськой шла Винета. У тети Ирены родительское собрание... Дядя Гунтар в вечернюю смену... мама на работе... бабушка пошла делать примерку... Так тетя Ирена придет домой поздно? Винета пожала плечами. Но вы подождите! Чем же мы пока займемся? Я... я вас буду угощать!!! (О, с жаром Ундины.) Любите вы блины с вареньем? Идя со мной рядом, она живо рассказывала, что тесто уже готово, начали печь блины па обед, да не хватило «маргарина», пришлось идти в магазин, и в магазине тоже нету, есть только — вот! (Бутылка подсолнечного масла.)А знаете, где мы оставляем ключ? Хотите — я покажу? Нет? Почему нет? Тогда вам не придется в другой раз стоять на дворе и ждать — сможете открыть квартиру сама!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19