А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Юрий Могутин
СОКРОВИЩА АБА-ТУРЫ
Историческое повествование
Повесть воспроизводит события XVI—XVII веков. Основанная на историческом материале, она рассказывает о русских первопроходцах земли Кузнецкой, об основании первых поселений на территории современного Кузбасса. Это первая в художественной литературе попытка воссоздать историю Кузбасса и образы его первопроходцев.
Клянусь честью, ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков. (А.С.Пушкин)
Маме моей, Августе Ивановне Могутиной (Востриковой) посвящаю.
* Пояснение к словам, отмеченным звездочкой, смотри в примечаниях в конце книги.
ЗАЧИН
Лета 1721-го рудознатец Михайло Волков открыл близ Верхотомского острога залежи «горючего камня». Это событие определило роль Кузбасса в жизни страны на столетия вперед.
А какова предыстория этого открытия? Кто проложил первопуток Волкову и другим кладоискателям?
«Сокровища Аба-Туры» переносят нас на столетие раньше открытия Волкова — в опасный водоворот бурливой и дикой Азии.
В 1604 году в самом центре Сибири заложили русские служилые люди Томский городок, обнесли его высокою стеною лиственничного и рвами глубокими. Ощетинился новый город засеками да надолбами. Под надежною защитою работал свою извечную работу пришлый русский землепашец. Так-то спокойней!
Первопроходцам было чего остерегаться.
Сразу за томскими засеками, за порубежными притомскими землицами с юга начинались кочевья диких чатских племен. Еще южнее кочевали «орды многие» белых и черных калмыков*. С юго-востока к Томскому городу прилегла земля воинственных кыргызов — до самого Енисея, пестрели их юрты и паслись бесчисленные стада.
Борьба за пастбища и кыштымов (данников) раздирала это лоскутное одеяло степных княжеств на куски.
Томский город срубив, россияне будто клин вбили в самый узел степных кровавых распрей.
Лютой злобой встречали мизинные владыки русичей.
Не единожды новоселам приходилось откладывать плотничий топор и браться за оружие. Не раз воинственные степняки обращали в пепел их дома и зароды сена, копытами коней топтали их посевы. И все-таки побеждал строитель, а не воитель, побеждала двужильность русского работного человека, миролюбие его и уживчивость. Город выстоял, и русичи проложили путь в верховья Томи, к заветным землицам алтайским, к рудным да пушным богатствам, кузнецкому железу.
Труден был путь в Кузнецы.
Кривою джунгарской саблей, кыргызской камчой нависла опасность над первопроходцами. С юга, со стороны озера Убса-нур, давили на Кузнецкую землю полчища Алтын-хана*. Своими кыштымами кузнецких татар считали и черные калмыки. Исстари кузнецкие люди платили степнякам дань мехами да железом. Кузнецкие татары ковали степнякам оружие, которое кочевники в случае надобности обращали против самих же татар. Нищ и бесправен был народ, творящий богатство для других.
Привести кузнецов под государеву руку значило выбить оружие из рук немирных степных князцов. Это сулило и прибавку к государевой казне железа, пушнины, даров таежных.
С первых своих шагов по земле Кузнецкой русичи противопоставили жестокости кочевников миролюбие и домовитость. Это постепенно склонило кузнецких татар на их сторону. Не топор палаческий, топор плотницкий завоевал симпатии обездоленных кузнецких племен.
Рождались на Кузнецкой страдальной земле русские станки, острожки да заимки, из коих позже вырастали города. И лепились вкруг них кузнецкие аилы: несравненно спокойней жилось кузнецким людям за широкой спиной таких поселений.
Так родился Кузнецк, а по-шорски Аба-Тура, что означает и «город» и «Отечество».
О том, как обездоленные и дикие племена Северного Алтая обрели Отечество — могучее государство Российское, рассказывается в этой книге.
Скудны и обрывочны сведения о первом воеводе Кузнецка Остафии Харламове сыне Михалевском и других первостроителях Аба-Туры. Но мы сознательно пошли на эти трудности, выбрав пласт истории, еще не разработанный нашей литературой: Кузбасс стоит этого.
От вехи к вехе шли мы за своими героями по опасным таежным тропам, заходили в татарские аилы и вступали в схватки с воинственными степняками, учили кузнецких людей владению топором и вместе с казаком Декой полюбили улусную красавицу Кинэ, переживали утрату ратных товарищей и горечь поражений, голодали и мерзли вместе со своими героями, строя Кузнецк — Аба-Туру и защищая его от врагов.
Восточная мудрость гласит: «Человек, узнавший о чрезвычайном, как-то: извержение огнедыщащей горы или восстание угнетенного народа, набеги воинственных степняков или заселение безлюдной и дикой страны — все это сведущий должен поведать бумаге. Человек же, узнавший о потрясающих событиях и умолчавший о них, похож на скупца, закапывающего драгоценности в пустынном месте, в то время, как холодная рука смерти уже касается его головы».
Памятуя это, автор пришел к мысли, что в молчании его не будет никакой пользы, и решился описать события почти четырехсотлетней давности, известные ему по древним документам.
Итак... начало семнадцатого столетия, уводящее нас в самую гущу захватывающих событий. Казачьи опасные походы... опустошительные кыргызские набеги... рождение первого на юге Западной Сибири города — Кузнецка. Отправимся же в путь, читатель, вслед за славными казаками-первопроходцами. Перед нами веха первая.
Автор
Веха I
РАТНИКИ, КАЗАКАМИ ЗОВОМЫЕ
Их мор валил,
И бил их лучник
В кромешной замети пурги,
И стрелы выбирали лучших,
Тех, что торили путь другим.
Несколько зим назад из юрты кыргызского князя Ишея Номчина пропал кермежек (Кермежек — деревянный домашний божок), и несчастья, словно камни с горы, посыпались на его голову. Лета 1614-го Ишей, с другими князцами соединившись, бросил отряды на Томский город. Богатую добычу тогда взяли нукеры Ишея, много лошадей и коров у русских угнали, много хлеба пожгли. Не один казак сложил буйную головушку под кривым кыргызским мечом. Князцы мстили казакам за отобранных кыштымов, за ясак, взимаемый с них служилыми.
Казалось, поход удался на славу. Жирный кусок достался Ишею. Опьяненный удачей, разослал Ишей нукеров своих к улусным князьям — стал готовить новый набег на русских. Взорам князцов уже рисовалась легкая добыча, и они с радостью выставили под Ишеево начало и нукеров, и коней.
Все у них шло гладко. Татарские сеоки* Сары, Шор, Челей, Калар, Карга, Кобый и Шалкал были на стороне степняков. Лишь один сеок — Аба беспокоил Ишея. Еще в первый приход казаков абинский паштык* Базаяк заигрывал с урусами. «Заведется паршивый баран в отаре — всю отару испортит!» — наливался злобой Ишей.
Дурные предчувствия не обманули его. Базаяк известил русских о готовящемся набеге, и томичи, не дожидаясь, когда Ишей нагрянет, послали ему навстречу казачий отряд.
Лета 1615-го двести бородачей с пищалями под командой сотника Ивана Пущина и казачьего атамана Бажена Константинова пришли в Кузнецкие земли.
Ишей зорко следил за продвижением отряда. Верные люди доносили князю о каждом шаге казаков. Урусов было не густо, улусных людей — много. Но казакам служили огненные духи, и князь хорошо знал, что это такое. Что стоит вся храбрость кыргызов против огненного боя! Что значат стрелы против пищалей!
Всякого приводил в трепет огненный ружейный лай. Только не Ишея. Ведь к приходу урусов под его сулебой было полтумена (Тумен — десять тысяч, полтумена — пять тысяч) кыргызов, калмыков и татар. Полтумена ждало его повеления, чтобы ринуться на белых пришельцев.
Впрочем, казаки и не надеялись, что в Кузнецах их встретят хлебом-солью. В набеге на Томский город лета 1б14-го кузнецы были на стороне степняков.
Пущин был калач тертый, не раз меченный и стрелами и кривою кыргызской сулебой. Приведя отряд в неверстаные Кузнецкие землицы, он допрежь всего выбрал безопасное место, и казаки стали спешно строить острожек. Срубили избу для себя, сарай для аманатов, обнесли все это высоким тыном. Так что крепостца могла выдержать даже долгую осаду.
Опасность дышала в лица казаков холодной жутью, подхлестывала их, торопила. До встречи с кыргызами надо было успеть собрать с кузнецов ясак. Меньше всего сотник надеялся на поддержку татарских паштыков. Поэтому за ясаком послал лишь часть людей. Остальные до поры затаились в острожке. С часу на час ждали степняков. А ясатчики тем временем малыми ватагами разошлись по аилам.
Недобрым молчанием встречали их аилы. Соболей приносили. Не со всех сеоков, но приносили. Подавали паштыки соболей, а сами глаза прятали. Ох, и недобрые это были глаза! У казаков лопалось терпенье. Одно дело, когда татары с оружием в руках. Служилым к стычкам не привыкать. Пагубнее — ожидание, когда знаешь, что нападут, да не ведаешь,— когда. Держались настороже, друг от друга далеко не отходили. Люди паштыка верного Базаяка помогли казакам собрать ясак. Усмирить непокорных помогли добрые русские пищальки.
Строптивого сарачерского паштыка Кызгу на аркане приволокли к Ивану Пущину.
Население было приведено к шерти (Шерть — присяга на подданство русскому царю). Крепко помня о вероломстве кыргызов и кузнецких татар, казаки не щадили ни тех, ни других. А чтоб князцы вороватые не учинили какого дурна, взяли в том походе казаки аманатов от каждого сеока и немешкотно вернулись в острожек. И хорошо сделали.
ОСАДА
Января в пятнадцатый день все ясатчики были в сборе. Не успели Пущин с Константиновым соболей пересчитать, как на вышке грохнул выстрел. Влетел татарин на чалом жеребце — с жеребца пена хлопьями. Заговорил, торопясь и комкая слова. Васька Новокрещен перетолмачил: Базаяк прислал сего татарина со всполошной вестью — идет-де на казаков сила несметная, тыщ пять колмаков да кыргызцев. А ведет сих юртовщиков князец Ишейко с товарищами.
Перемолвившись накоротке, казаки подперли ворота лесиной. Татарина же безопасности ради с аманатами в сарае заперли.
Гостей ждали недолго. Едва солнце опустилось за отроги Алатау, стук тысяч копыт возвестил о приближении орды. На подходе к острожку всадники остановились, обступили его плотным кольцом.
У тщедушного Омельки Кудреватых мушкет заплясал в руках.
— Экая сутемень! — затосковал лучший стрелок Федор Дека.— Конец ствола не видно. Выбрали же ночку, вражины!
Словно в ответ на его слова на небосклон лениво выползла крутобокая луна. Вокруг нее, будто шляпки медных гвоздей, замерцали звезды.
Юртовщики стояли молча.
Луна все выше поднималась над отрогами. Стало видно отдельных всадников. Осажденные, засевшие за бревнами тына, судорожно сжимали пищали.
Внезапно первая цепь юртовщиков дрогнула, завизжала и вся лавина двинулась на острожек. Боевые кыргызские лошади нетерпеливо рвались в галоп, но всадники сдерживали лошадей. Не доходя саженей двести, лавина закрутилась на месте и откатилась назад. В бревнах тына осталась торчать дюжина стрел.
— Хотят изведать дальность боя наших самопалов! — крикнул Федор Дека.
— Изведают! — отозвался сотник.— Пущай подойдут ближе. Почнем бить наверняка.
И, когда кыргызы осмелели и самые храбрые из них приблизились саженей на сто, брызнул залп, сполохи ударили с казацкой стороны. Остановилась лавина, дрогнула, смешалась и в беспорядке отступила на безопасное расстояние. На снегу остались корчиться три кыргыза и одна лошадь. Лошадь все пыталась встать, но передние ноги у нее были перебиты, и она вскакивала и падала.
Казаки возликовали: «Куды им супротив нашего бою! Заряды — двенадцать резов на гривенку» (Гривенка — фунт (400 г). Пули тогда не лили, а рубили).
— Тоже, лыцари! — презрительно сплюнул Федор Дека.— Ндрав соколиный, походка воронья. Своей руды (Руда — кровь) пужаются, на чужую не нарадуются. Все больше визгом берут. Сберутся в кучу и ну визжать. Авось, кто спужается.
— Погодьте ликовать! — осадил казаков Пущин.— Они еще покажут свое.
Кочевники тем временем спешились. Вкруг острожка запылали костры. Их было много, а людей вкруг костров было видимо-невидимо. До утра горели костры, до утра не спали казаки. А утром Ишей вновь повел орду на приступ. И дальнобойными казыргановыми стрелами были в тот день убиты пеший казак Гаврило Бедарь и верхоконный Федор Борисков. А когда лезли кыргызы под самые стены острожка, услыхали то аманаты, запертые в сарае, и стали рваться наружу да двери вышибать. Тут в сарай заскочил Дека и пришиб шестопером самого беспокойного. Остальные тише стали.
Князь Ишей понял, что без жертв ему казаков не взять. Каждый приступ к острожку уносил жизни двух-трех кыргызов. Огненные духи забирали у Ишея лучших нукеров. Поющие же стрелы кыргызов редко достигали цели.
Томские татары бились заодно с казаками. Зелейных припасов у осажденных становилось все меньше, и томские татары подбирали кыргызские стрелы и стреляли ими в нападавших. Одной такой стрелой убили они дерзкого князца Кара-Килиша, лучшего Ишеева таныша — приятеля.
Узнав о смерти Черной Тетивы (Кара-Килиш значит «Черная Тетива»), Ишей решил вырезать урусов до единого.
Подобно лавине его летучая конница волна за волной накатывалась на острожек, чтобы тут же беспорядочно отступить, оставляя убитых и корчишшхся в конвульсиях единоверцев. Его нукеры, прославленные его стрелки, посылавшие из своих скорострельных луков шестьдесят стрел в минуту, оказались беспомощными перед простым мужеством русинов.
Тогда Ишей пошел на хитрость: велел обмотать стрелы просмоленным мхом, поджигать их и стрелять в бревна тына. Но поджечь острожек не удалось. Казаки вовремя тушили загоравшиеся бревна.
И решил князь Ишей перейти к долгой осаде острожка. Замысел князя был прост и рассчитан наверняка: не взяли урусов стрельбой, так доконает их голод. Ишей позаботится, чтобы к осажденным не попало и ячменного зернышка.
Порешив так, князь снова обрел уверенность в себе и воинственное расположение духа. В самом деле, у него была тьма преимуществ перед загнанными в мышеловку, голодными казаками. У Ишея были и свежие лошади, и оружие, и еда. Задабривая князя, паштыки посылали ему все, даже людей.
Шла четвертая неделя осады. Перед юртой Ишея барана жарили. Янтарные капли жира скатывались в костер. В воздухе стоял жирный запах жареного мяса. А казаки в это время доедали последние сухари. Кончились сухари, и тогда съели единственную в острожке собаку. Бажен Константинов приказал сдирать с бревен кору, растирать ее и печь из муки той горькой «хлеб».
К концу седьмой недели в сарае помер аманат. Его даже не стали закапывать. У всех в голове было одно: такая же участь ждет и их, и каждый что-нибудь жевал — кто кусочек смолы, кто кору с дерева. От того в животах нещадно урчало да сильней есть хотелось.
Встала над казаками голодная, сухая смерть, пересчитывала последние дни их жизни. Некоторых уже на спину положила: глядите последний раз провалившимися глазами в холодное чужое небо...
...Однажды ночью нежданное счастье свалилось на казаков: неунывающий Федор Дека утащил из-под самого носа кыргызов стегно мяса — отрубил у убитой лошади ногу с мякотью.
Спохватились кыргызы, пустились вдогонку. Ослабевший от голода Федор, с трудом перебирая ногами, тащил драгоценную ношу к острожку. Ноги плохо слушались его. Уже возле самой головы его свистели стрелы. Один из кыргызов пригнулся к холке лошади и метнул в казака волосяной аркан.
— Братцы, братцы, бра!..— захлебнулся Дека. Петля захлестнулась вкруг горла. Казак упал на колени, хрипя, но не выпуская из рук лошажью ногу. И быть бы служилому на том свете, но тут из-за тына сухо треснул одинокий выстрел, и упал кыргыз с развороченной грудью, страшный крик его распорол сумрак. Прежде чем погас этот вскрик в пространстве, тишина огласилась визгом настигавших Деку кыргызов. Так и вбежал Федор с петлей на шее и лошажьей ногой в руках. А на пятках у Федора, разгоряченные погоней, влетели в открытые ворота двое кыргызов.
— Затворяй ворота! — хрипло выдохнул сотник. Казаки гурьбой налегли на тяжелый щит. Плененные, заметались кыргызы по острожку. Почерневшие и осунувшиеся, пропахшие, порохом, казаки молчаливой стеной шли на зарвавшихся степняков. Те затравленно крутились на своих лошадях, бросаясь из угла в угол.
— Бей убивцев! — истошно закричал Дека и, как был с веревкой на шее, косолапо, по-медвежьи, двинул на кыргызов. Толпа казаков загудела, как улей. Кыргызов сдернули с коней и бросили под ноги. Били долго и бестолково, с торопливым наслаждением, вымещая горечь поражений и голодные недели. Ругались по-черному на всех известных им языках. Били, вымещая на степняках ненависть к кыргызским и русским кровососам.
А когда на снегу остались кровавые лохмотья, разошлись, потупясь, — всяк к своей бойнице. И было на душе у каждого премерзко.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33