А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Или еще хуже. Они сговорились меня, как жука, засадить в банку и наблюдать. Может, Пшеничного тут на улице вообще нет, а есть только огромный глаз над банкой?
— Пшеничный, правда у Лары самые красивые волосы в классе?
— Угу, как у барана. Бе-е-е.
— А мне кажется ей идет.
— Следствие вашего дурного вкуса.
Некрасиво получилось. Лучше бы уж он ее расхваливал до небес, чем вот так, походя, с ухмылочкой. И я хороша, не нашлась, что ему ответить. Как будто с ним заодно. Предала Ларку.
— Чудновская у тебя манера по улицам ходить.
— Как это?
Все. Поймал жука на соломинку. Сейчас пришпилит к листу бумаги. Только бы не покраснеть.
— Идешь, не смотришь ни под ноги, ни на прохожих, а только в лицо тому, с кем говоришь.
Точно подметил. Я и вправду, как глухонемая, считываю все с лица. Иначе мне не понять человека. Особенно его. С его южным «г». С узкими губами, скупо пропускающими звуки, с «ненашенскими» словечками.
Мда— а, вот тебе и урвала киношного счастья! А казалось бы: первое свидание, первое солнышко, чистое небо на минуту вырвалось из серятины. Ап! Киноулыбка во весь экран! Мотор! Стоп. Ну что это за кинозвезда -в хлюпающих ботинках и с перекрученными чулками?!
— Пшеничный, давай перейдем на ту сторону Лесного.
— Это еще зачем?
— Видишь, Алка из магазина идет.
— Не буду я из-за какой-то Алки дурью маяться.
— Пристанет.
— Пошлю ее подальше.
— Ты Алку не знаешь.
— Прекрасно знаю. У нее один глаз смотрит направо, другой налево. Если мы пойдем прямо, то окажемся не в фокусе.
— Нехорошо так видеть людей: ярко высвечивать недостаток и затемнять всего остального человека.
— А кто тебе сказал, что это недостаток? Для экзаменов — это крупное достоинство: одним глазом смотришь на экзаменатора, другим в шпору.
— Привет!
— Здрасти-здрасти. Гуляете, значит? Ну-ну, чего ж не погулять: солнышко светит, птички поют…
Ну и взглядами Алка с Пшеничным обменялись, прямо кипятком друг в друга плеснули. Я бы в такой ненависти ни секунды существовать не могла. А им хоть бы что. Нормальная среда обитания.
— Интересно, электрическому скату после разряда плохо?
— Какому скату?
— Ну, такое плоское чудище с длинным хвостом-иглой.
— Что я, скатов не видел.
Видел. Поди, даже не в кино, а в море. Плыл в синюю бесконечность, а под ним, едва заметно шевеля черными плавниками-крыльями, парила смерть. НЕТ, я просто-напросто неблагодарное животное. Требую от жизни глубокого, прозрачного, как море, счастья. И не умею довольствоваться мелковатым, мутноватым, как лужица на асфальте, счастьем. А ведь лужа — это весна, и в ней тоже нет-нет, да и блеснет солнце.
— Пшеничный, давай зайдем к Ларе.
— Рехнулась? Чего я у нее позабыл?
— Понимаешь, я пообещала ей, что если куда-нибудь с тобой пойду, то мы обязательно зайдем за ней.
— По-моему у вас там с Ларисками какие-то извращенные игры: одна меня в пыльный ковер засаживает подслушивать, другая записками забросала, в которых учит меня жить. Вы что все три на головку упали?
ГОСПОДИ! Ларуська отсылала ему выдержки из нашего дневника!!! Ну, поделом нам тот концерт, который ее мамочка устроила!
— Понимаешь, Пшеничный, мы все как будто несемся в космической пустоте — каждый сам по себе. И если кому-то удается притянуть к себе друга, ему становится рас-чу-десно! Но тут же к нему тянутся жадные руки и стараются вырвать с мясом друга для себя. Между прочим, тому, кого тянут, тоже очень больно. Я вот все думаю, почему нельзя дружить так же легко, как шлепать по лужам?
— В гробу я видал вашу с Ларисками дружбу. В белых тапочках.
— Зря ты так. Мы же новое поколение. Скоро мы станем самыми главными на Земле. Не можем же мы жить так же, как тысячи поколений до нас. Мы должны создать новые отношения между людьми. Неужели ты этого не чувствуешь?
— Ну, ты даешь! Ой, не могу, держите меня, — вот шагает человек будущего! Эй, люди, расступитесь, не видите, что ли, кто идет?!
— Кончай.
— Ладно. Кроме трепа. Сегодня мы к твоей Ларке зайдем, но больше я к ней ни ногой.
Три— четыре: шепотом про себя троекратное ура! Я выполнила обещание, данное Лариске. Три-четыре: шепотом про себя -ну и дура! Навсегда потеряла Пшеничного.
— Чтой-то ты больно поздно со школы своей возвращаешься?
— Ой, бабушка, не приставай, дежурила.
— К тебе приходил твой мальчик, по урокам ему чтой-то надо было.
— Что значит «мой мальчик»?
— Не притворяйся. Который тебе все звонит. Беленький такой, глазки синенькие и реснички как у девочки.
— Это не мой мальчик.
— А к кому ж он ходит? Ко мне? Мальчик-то, видать, из культурной семьи, одет чистенько. И на личико — ну просто херувимчик.
Ой, не могу, «херувимчик»! Бабушка обзовет человека — хоть стой, хоть падай.
— Бабушка, хочешь, я в магазин сбегаю?
— Не подлизывайся, ничего в телефон врать не буду. И чего нос-то воротить? Кабы парень плохой был, а то звонит, об уроках беспокоится.
— Ну, бабу-усенька, пожалуйста…
— Вот мать сегодня из Риги с пальтом приедет, все расскажу про твои художества.
Скорей бы мама приехала, хоть одним глазком посмотреть, какое ей в Риге пальто сошьют. Даже цвет не могу себе представить: сиреневое? малиновое? бордо?
— Бабушка, телефон!
— Тебе звонют, ты и отвечай.
Подумаешь, вредная какая! Как на папу ябедничать — это она может. А как по телефону за меня ответить — нет.
— Алле?
— Это ты? Хорошо, что я тебя застала. Слушай, сходим со мной в Выборгскую библиотеку, мне нужно тебе кое-что сказать.
Зачем я Ларке? Наверняка спросит. Встречалась ли я с Пшеничным без нее. Опять начнет меня мурыжить, как с Ларуськой. А бабушка права, врать противно.
— Сейчас. Только оденусь.
— Жду около твоего дома.
— Угу.
Все из— за бабушки. Не могла подойти, сказать, что меня нет.
— Бабушка, я в библиотеку.
— На голодный желудок какая может быть свиданка? Без супу не пущу! Нако-вот, я уже налила.
Смешно, она думает, что я с Пшеничным иду. Представляю, что она скажет, если он позвонит.
— Платок не забудь, нос потечет, вытереть нечем будет. И после семи не возвращайся: мать приедет, покрывать тебя не стану.
Зачем все-таки меня Лариска вызвала? Почему не могла сказать все в школе? Зачем зовет именно к дому Пшеничного?
— Хелло, что так долго? Я ждала-ждала, аж закоченела. Жуткая погода, правда? Того гляди дождь со снегом пойдет.
— Угу. Меня бабушка обедать заставила. Что ты такое толстенное читаешь?
— Бальзака.
— Ого, я его только два романа осилила.
— Ну что ты, Бальзак — это же такая классика. У него чуть ли не сто книг написано. Я решила начать с первого тома и все прочесть. Ты со мной наверх поднимешься?
— Не-а, лень раздеваться… На улице подожду.
— Ладно, я на пять минут: третий-четвертый том хватаю и сюда.
Надо же до чего Ларка волевой человек: решила всю классику прочесть и прочтет. Не то, что я, размазня.
Ой, в кучах еще снег сохранился, а на асфальте уже чисто. Бедняжка снег, съест тебя дождь. Ничего не поделаешь, закон природы. Хочешь, отобью от тебя глыбину и покатаю напоследок на каменных ступенях? Здорово ты за зиму спрессовался, даже каблуком не отбить. Хоть скачи на тебе — оп! — оп! — ага! Кусок отвалился! Сейчас мы тебя, глыбища, наверх сволочем. Та-ак! По-ехали! Хороша горка? А ну, еще разок хочешь? Веселись, снежок, скоро весна!
— Ты чего делаешь?
— Снег катаю.
— В детство ударилась?
— Почему? Просто у него был такой грустный вид… Никому же не хочется умирать.
— Куда ты грязный ком поволокла?
— Обратно на газон. Здесь он растечется грязной лужей, будет некрасиво. А там со своими в куче… все-таки еще полежит.
— Брось ты с гадостью возиться. Ты Пшеничного видела?
— Нет.
— Врешь. Он на углу стоял, наблюдал, как ты снег по лестнице катала.
— Что же он не подошел?
— Меня заметил. Ну-ка, скажи правду: ты хоть раз без меня с ним виделась?
— Да.
— Сколько раз?
— Три.
— Та-ак. Он не хотел за мной заходить?
— Нет.
— И ты считаешь, что это по-товарищески?
— Это что — допрос?
Ой, как неловко вышло. У Ларки же родители милиционеры.
— Почему же ты с ним пошла? Ты же обещала?
— Не знаю. Он меня как собаку на поводке водит.
— И тебе не стыдно такое говорить? У тебя что, женской гордости нет?
— Понимаешь, в моей с ним дружбе…
— Ах, у вас дружба?! Мы с тобой вместе с пятого класса учимся, а он только что появился и, пожалуйста, — у вас дружба! А известно тебе, что между мужчиной и женщиной дружбы вообще не бывает: либо любовь, либо ничего!
— Я не знала, что между мужчиной и женщиной не бывает…дружбы. Ты это у Бальзака прочла?
— Угу. Ну, так как?
— Что как?
— Кто тебе важнее — я или он?
Господи, опять выбирать! Это уже было! С Ларуськой! Я больше не могу! Я не умею, выбирать!
— Лар, ты — это ты, а он — это он. Здесь же все совсем другое.
— Ничего не другое. Я не хотела тебе всего рассказывать, потому что ты очень наивна. Но я требую, понимаешь, требую, чтобы ты оставила этого человека.
Лара права, Пшеничный так о ней говорил, что совестно было слушать. Это, в общем-то, предательство. Но как она может требовать? Она же не учитель.
— … И потом, ты же должна думать о своем будущем. На носу экзамены. Нам нужно вместе готовиться. О каких гулянках может идти речь?
— Мы же…
— И вообще, тебе нужно развивать силу воли. У тебя бритва есть?
— ЧТО?
— Жаль. Я бы сейчас разрезала себе руку до самой вены, чтоб ты видела, что для меня значит дружба.
— Лар, у меня сегодня мама из Риги приезжает. Мне нужно в шесть часов быть дома.
— Хорошо. Иди. Я тебя не держу. Только когда придешь к себе, кинь мне в форточку ответ: я или он. Я буду стоять вот тут, под деревом и ждать хоть до завтра.
— Лар, ведь дождь…
— Иди. И запомни: если ты попытаешься меня обмануть и встречаться с ним тайком, я все равно узнаю.
— Но…
— Иди.
Господи, зачем все это Ларке? Ей же не нужен Пшеничный? И я не нужна. Она взрослее нас обоих в сто раз.
И как мне ему сказать про Ларкин ультиматум? Он разозлится или высмеет меня. Врать? Прятаться? Не подходить к телефону?
— Ты чего под дверью стоишь?
— Ключ куда-то запропастился.
— Вечно ты ключи теряешь. Мать ее ждет, а она, незнамо где, шляется.
— Ой, приехала? И пальто привезла? Какого цвета?
— Не видела, не знаю. Умойся сначала. Все лицо в грязи. Плакала, что ли?
— Нет. Дождь.
Мама и вправду немного другая приехала. Как будто с курорта. Или это я успела за три дня от нее отвыкнуть?
— Мам, хорошо в Риге? Красивый город? Ты в гостинице жила?
— Обуй тапки, от мокрых чулок следы на полу.
— А в кафе кофе пила? В этом пакете новое пальто? Какого цвета?
— Устала я с дороги. Давай не будем сегодня распаковывать.
— Ну, мамочка, пожалуйста.
— Не трогай руками.
— Белое? Я в дырочку посмотрела. Белое?
— Скорее светло-серое.
— Марко больно. Совсем ума нет, для Ленинграда белое пальто справлять.
— Бабушка! Белый цвет — самый королевский. Мам, примерь.
— Ладно, уговорила, лиса, развязывай.
— Вот! Именно таким я его и видела. Тютелька в тютельку: клеш, воротник, как у королев, и белое.
— Срам, как обкарнали. Матерьял, поди, закройщик украл.
— Бабушка! Сейчас модно короткое.
— Не кричи, побольше твоева понимаю, где мода, а где обкорочено. Добротный габардин — и так испортить.
— Ну что ты, посмотри, как красиво. Прямо как на выставке.
— Твоей матери не на выставке стоять, а в трамваях тереться, на работу ездить.
— Мам, ну что она, вечно все ругает.
— Ладно, не ссорьтесь, я тебе тоже демисезонное пальто привезла. Открывай чемодан.
— Зеленое?!
— Примерь.
Странное пальто. Цвет нормальный, а вот рукава… я таких ни у кого из девчонок не видела.
— Это рукав кимоно. Он на Западе очень моден. Не сутулься. Спина хорошо сидит.
Ки— мо-но -японское слово. В школе услышат — ржать начнут.
— Ну и пальто! Сущий балахон! Это, поди, специально для беременных.
— БАБУШКА!
— Действительно, мама, причем тут беременные?!
— Сами что ль не видите? Куда ребенку такое: рукава — летучая мышь, кругом складки… Пузо ей, что ли, в них прятать?
— БАБУШКА!
— Что «бабушка», закройщики в Риге специально вредительством занимаются. Смеются над русскими дурами. А вы как попки: мода, мода! Кому, спрашивается, такая мода нужна?!
— Не сутулься. Когда колесом спина, ни одна вещь сидеть не будет. Покрой очень современный, просто бабушка к нему не привыкла.
— Что же она тогда критикует?
— Действительно, мама, у тебя язык просто приспособлен для того, чтобы людям настроение портить.
— Я правду говорю. А не нравится, могу и к себе уехать. У меня, чай, собственная комната есть. Только, когда понадоблюсь, не бегите и не звоните. Не приеду.
Ой, забыла Лариске записку в окно бросить. Неужели она там так и стоит в темноте, под дождем? Ничего не видно. Ушла, наверно. Не дождалась.
Странно, почему у каждого человека своя правда: у Ларки своя, у бабушки своя, у мамы своя. И каждый старается меня в свою правду затолкать. А мне — одна правда велика: я растягиваюсь, растягиваюсь, все равно меня не хватает. Другая мала: сжимаюсь, сжимаюсь аж кости трещат. Все равно не довольны.
Но ведь я же жи-ва-я, мне больно?
— Э-э-э, да никак у тебя новое пальто, поворотись-ка, сынку!
— Да нет, пап, не новое. Я в нем уже неделю хожу. Просто ты не замечал.
— Мать купила?
— Из Риги привезла.
— Ну-ка, ну-ка, а что… у твоей матери, кажется, вкус проклюнулся. Или это ей режиссерша присоветовала? Ничего не скажешь, бабенка эта в верхах покрутилась.
Нет. Пожалуйста. Умоляю. Не нужно со мной говорить. Я не могу с людьми. Не умею.
Все. Ухожу. И пусть мое новое пальто останется висячим упреком человеческому несовершенству.
Маэстро, медленный вальс, пожалуйста! Благодарю вас, Солнце. Вы сегодня за шпрехталмейстера?
— Вытупа-а-ает…!
— Ш-ш-ш-ш, погодите объявлять, я еще…
— Что вы ищите, мисс?
— То, чего не теряла. Или, может быть, то, чего нет. В цирке всегда ищут то, чего не бывает.
— Выступа-а-ает Мисс Икогнито! Маэстро, туш!
— О, мисс, это вы создали такой красивый сад? Вы иллюзионистка?
— Ш-ш-ш, спугнете. Конечно, это мой сад. Где же вы еще найдете такие нежные, такие молодые и такие отчаянно храбрые листочки на старых корявых ветвях?
— Вы кого-то ищите, мисс?
— Нет, нет, что вы, я кружусь по одним и тем же дорожкам, потому что мне кажется… нет, нет, ничего.
— Не лукавьте, мисс, вы ждете, что сейчас ОН пройдет по вашему саду.
— Да. И увидит золотые капельки мать-и-мачехи, рвущиеся сквозь пожухлую траву.
— Вы готовы, мисс? Я объявляю ваш номер! Уважа-аемая Публика, сегодня перед вами…
— Ш-ш-ш, это не публика, это мои одноклассники. Они вас, господин Шпрехталмейстер, не слышат. Видите, они спят с открытыми глазами. «… Сложноподчиненными предложениями называются… из пункта А в пункт В вышли… и отвечают на вопрос… икс равен трем…» Сейчас коснусь их волшебной палочкой. Ап!
— Браво, мисс! А что у вас на плече?
— Обыкновенная синица. Вы же знаете, люди не умеют друг с другом разговаривать. Я подарю каждому по синичке, они послушают, как щебечут пичужки, и научатся.
— Всем-всем подарите? Или кому-то одному?
— Всем. И еще одному.
— Выступа-ает…
— Ш-ш-ш… Лара — вот тебе синичка. Ларусь, смотри какая веселая. Пшеничный…
— Зачем они нам?
— Ну, чтоб друг с другом разговаривать весело, нежно.
— Не-а, на фиг нам твое чудо в перьях.
— Ну, чтоб экзамены сдать легко, непринужденно.
— Дава-а-ай!!!
— Не надо, мисс, надеяться, что кто-то оценит ваше волшебное искусство. Коснитесь лучше палочкой замученных городом старых акаций, пусть они вспыхнут желтыми кистями.
— Ап!
— Замечательно! А теперь…
— Простите меня, господин Штрехталмейстер, но ваши софиты режут мне глаза. Если вам не трудно, приглушите их, пожалуйста. Напрасно вы расхваливаете мой номер. У меня не получилось. Никому не стало просто и хорошо друг с другом. Боюсь, что это провал.
НЕТ! НЕ ГАСИТЕ СВЕТ! Ах, господин Шпрехталмейстер. Подождите, не кончайте представление. Я попробую еще раз…
— Выступа-а-ает…
— Да, это опять мой иллюзионный номер. На сей раз видите, на мне нет платья в блестках, и волшебная палочка — всего лишь прутик. Но мне нужно вам сказать… Вот вы, уважаемая публика, думаете, что ходить в школу, готовиться к экзаменам, примерять новое пальто — это и есть жизнь? Ничего подобного. Жизнь… она все время ускользает. Ты ее ловишь, мечешься по одним и тем же дорожкам сада. А она лишь вспыхнет на какие-то доли секунды, поманит — и снова ее нигде нет. Чувствуешь, она проходит где-то рядом, но мимо. Мимо, мимо, а не сквозь тебя!
Что, господин Шпрехталмейстер, зрители разошлись? Понимаю. Мне тоже пора за кулисы. Посидеть там в тишине среди пыльного старья. Собраться с мужеством. Чтобы потом, когда-нибудь, снова отважиться выйти на залитую солнцем арену, взмахнуть волшебной палочкой и сотворить чудо. Оно должно получиться. Должно. Ведь оно такое простое.
Дача — это совершенно другое место.
Другая страна. Здесь Ленинград расплывается, забывается, дома и люди теряют остроту очертаний.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63