А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Глава вторая
До Старозаветинской через степь, по буеракам, около пятнадцати километров. Вышли в полночь, и на рассвете Егор вывел отряд в балку, пролегающую за усадьбой бабушки Феклы, Бойцы остались там, а Егор с Конобеевым прокрались в сад, осмотрели двор. В нем стояли две легковые автомашины и один большой автофургон. Двое часовых - один во дворе, Другой у ворот - безостановочно прохаживались туда-сюда.
- У твоей бабули какое-то фрицевское начальство проживает, - шепнул старшина.
По самой кромке обрыва повел Егор бойцов к заветному месту, где росли корявые деревья: оттуда можно было спуститься прямо к подземному ходу.
- Смотрите внимательно и запоминайте, как сюда войти, - говорил Егор. Вот здесь, в этой дыре, под камнем, - кольцо на цепи. Потянешь его - и дверь откроется. Вот так... - Он потянул за кольцо, угловатый выход ракушечника сдвинулся с места, дверь открылась легко, без скрипа. - Санька, мой братан шахтинский, видно, петли смазал. Не раз он пользовался этим ходом, скрытно выбирался в балку... Побудьте здесь, я вначале посмотрю, все ли в порядке.
Посвечивая трофейным фонариком, добытым в камышах, Егор зашел в подполье и отпрянул назад: кто-то лежал в углу!.. Он пригляделся - на сене, застланном ряднушкой, валялось пёстрое лоскутное одеяло, а в изголовье - старое пальто Феклуши. В другом углу, около ступенек, ведущих вверх, виднелись фанерные ящики. В одном были банки с мясными консервами, в другом - папиросы, в третьем - конфеты, в четвертом - книги, тетради, карандаши и разная мелочь. Рядом стоял ополовиненный кувшин с клубничным -вареньем и сулея с водой. Всерьез тут устраивался Санька. Откуда-то натащил разного добра. Где же он сам? Судя по всему, ушел отсюда недавно...
Егор направился к тайнику и, вынув блок ракушечника, заглянул внутрь. Там, на полке, лежала тетрадь, на ней - карандаш. На обложке тетради крупными буквами выведено: "Записки Александра Запашнова". Очень хотелось посмотреть Егору, что написал братан, да некогда было. Сдерживая дыхание, прислушался: наверху, в доме, тихо. Где теперь ночует Феклуша? Фрицы, конечно же, заняли лучшие комнаты; горницу, зал и спальню, заходят туда с парадного входа, а тут, наверху, над подпольем, - чулан, рядом с ним - небольшая комнатка, в ней, наверное, и поместилась Феклуша. Выходит она во двор через черный ход. Егор осветил дверь, которая вела в погреб. Она была закрыта. Рычаг находился в верхнем положении. Выйдя наружу, под зеленый купол кустов, оплетенных ежевикой, он доложил Конобееву:
- Все спокойно. Можем располагаться и отсыпаться. Санька тут склад продовольствия завел. Есть консервы, конфеты и папиросы. Пригодятся вам на дорогу.
- Ну, молодец же твой братан Санька! - обрадовались бойцы.
Крепко, беспробудно спали бойцы: никто из них не слышал ни гула самолетов, ни взрывов бомб и пушечно-пулеметной пальбы со стороны станицы Ольховской. Отоспались они в охотку, вкусно пообедали - кстати оказались Санькины запасы, - затем Конобеев, Белоусов, Алексеенко и Егор пошли разведать подходы к базе горючего, определить точки, откуда удобно было бы вести обстрел емкостей с горючим из противотанкового ружья и винтовок. База находилась на окраине, возле причала, неподалеку от дома Феклуши, и вокруг росли высокие бурьяны, по которым они скрытно подползли к ней. На ее территории стояли шесть мощных бензовозов.
- Мы их тоже продырявим, - сказал Конобеев. Вернувшись в подполье, старшина объяснил задачу всем бойцам:
- Разделимся на три группы. Двое будут бить из противотанкового ружья по самым крупным емкостям. Старший этой группы - младший сержант Кандыба. Трое со старшим сержантом Белоусовым будут вести огонь из винтовок бронебойно-зажигательными по меньшим бакам и цистернам. Третья группа - я и рядовой Алексеенко - сделает иллюминацию: забросает бензовозы зажигательными бутылками.
- А я в какой группе буду? - спросил Егор.
- У тебя, Егорша, особое задание. Ты ляжешь на том пригорке, который я тебе показал, и оттуда поддержишь нас огнем. Перед уходом на операцию Егор сказал бойцам:
- Бабушка будет знать про вас. Если кому пригорит, приходите к ней, она поможет. Я ей такой пароль оставлю: "Здорово ночевали, тетя Феклуша! Есть ли новости от Ёрки Запашнова?" Хорошенько запомните. - Объяснив им, как открывать ляду наверх, в чулан, и дверь в погреб, добавил: - Чтоб Феклуша поняла, что кто-то из наших появился в подполье, положите кусок ракушечника на полку в погребе.
Конобеев крепко обнял Егора, взъерошил его чуб.
- Баской ты паря! Теплая душа.
Егор лежал в сухой траве, на взгорке, слева от базы, как -наказал старшина Конобеев, держа на мушке автомата выходную дверь конторы и окна. Он услышал, как звякнули разбитые бутылки, и увидел, как вспыхнули, один за другим, шесть раскаленно-белых огней, ярко высветивших бензовозы. И тут же гулко ухнул выстрел из противотанкового ружья, раздалась винтовочная стрельба - и словно бы лопнула, раздувшись, земля, и огромный столб пламени выбухнул из ее недр: взорвалась самая большая емкость с горючим, запылали бензовозы. Все осветилось вокруг. Заметались тени, горячим ветром ударило в лицо Егору. И вот в дверях и окнах конторы появились белые суетливые фигуры переполошенных гитлеровцев. Егор выпустил длинную очередь, затыкая пулями дверь и окна нижнего этажа. Потом стал стрелять короткими, прицельными очередями. Взрывались баки и цистерны. Клубящееся пламя, разматываясь и разбрызгиваясь, взметывалось под низкие тучи. Ветер рвал на куски алые полотнища, швырял их через взгорок, где лежал Егор, к Донцу. И вот здание конторы вздрогнуло, из окон брызнуло огнем и дымом, полетели рамы - это группа Конобеева швырнула гранаты с другой, темной стороны... Пора уходить!
Егор скатился с пригорка по отсыревшей траве; шел дождь, оказывается, а он и не заметил этого. Выбежав на берег реки, оглянулся. Быстрые удаляющиеся тени, чуть освещенные отблеском зарева, метнулись на берегу и пропали за кустами - это уходили бойцы Конобеевского отряда.
Что было сил бежал Егор по мелководью вдоль берега до устья балки, а потом, нырнув под навес невысоких деревьев и кустов, стал подниматься по неглубокому ручью, скачущему через каменистые пороги. Зарево пробивалось сквозь листву, освещая ему путь призрачно-красным колеблющимся светом. Где-то там, за бугром, у реки, стреляли из автоматов, резко кричали по-немецки, слышался лай собак. Наверху, во дворе Феклуши, взревели моторы автомашин. Лучи фар смахнули верхушки деревьев в саду и пропали. Автомашины на полном ходу помчались по переулку в сторону зарева.
Егор некоторое время сидел у открытого лаза подземного хода, дрожа от возбуждения и прислушиваясь к звукам извне. Продолжали стрелять где-то у реки и за бугром в степи. А зарево все ширилось, багрово-дымный шлейф ветром подвивало к тучам. Дождь все усиливался. Егор успокоился, ему захотелось спать. Он закрыл лаз, включил фонарик и, зайдя в подполье, разделся. Автомат положил в изголовье, пистолет под бок, замотался в теплое лоскутное одеяло и тотчас уснул.
Просыпался Егор несколько раз, таращил глаза в плотную темноту, не зная, не помня, где он находится, и снова засыпал. И вдруг вскинулся, схватился за автомат: над головой топали сапогами, разговаривали по-немецки. Что-то поволокли тяжелое из чулана, наверное ящики, царапая пол гвоздями. Тащили по коридору к черному ходу. Не зажигая фонарика, Егор выполз по ступенькам под самую ляду, приник к ней ухом. Вот вернулись двое, грохая подкованными сапогами. Послышался такой родной, певучий голос бабушки Феклуши:
- Уезжаете?
- Я, я! (Да, да!) - отозвался какой-то солдат. Егор обрадовался: "Ага, крысы, сматываетесь!" И сон окончательно покинул его.
Еще несколько ящиков выволокли гитлеровцы из чулана.
Пока они выметывались, решил Егор поесть и прочитать Санькины записки. Прихватив банку мясных консервов, вещмешок, где лежал хлеб, и Санькин дневник, он выбрался наружу под горячее полуденное солнце, процеженное листвой карагача, держи-дерева и ежевики. С жадностью съел банку тушенки и открыл тетрадь.
На внутренней стороне обложки было крупно написано:
"Ёрка, уважаемый братан, приветствую тебя! Знаю, если ты попадешь сюда, то обязательно заглянешь в тайник. Я парень рисковый, могу влипнуть в какое-нибудь смертельное дело, и никто не узнает, что со мной случилось и где могилка моя. Поэтому решил записать в этой тетради, как я прожил последние дни и почему оказался тут, в подполье...
Знаю, Ёрка, и тебе есть о чем рассказать, ты тоже от опасности не спрячешься под кровать, потому что мы с тобой - внуки красного атамана! Так напиши тоже в этой тетради, какие дела привели тебя сюда?
Со мной, братуха, такое было. Решили мы с Петькой, это мой давнишний кореш, через фронт к своим пробраться. Ну, добрались до Старозаветинской, солнце как раз садилось. И тут патруль из-за угла: "Хальт! Ком, ком. Документы ист?"
Нихт документов у нас. Да и откуда им быть?! Обшарили фрицы наши котомки, общупали нас и отвели в сарай на окраине станицы. А в сарае хлопцы, такие, как мы, женщины и мужчины, всего человек семьдесят. Услышали там такой разговор: немцы арестовывают людей без документов, грузят на баржи и отправляют куда-то на работы.
"Пропали мы! - сказал Петька. - Надо рвать когти".
А как рванешь? Сидим в сарае, голодные, жаждой замученные...
Утром погнали нас под охраной через Старозаветинскую к причалу. Потянулась наша колонна по дороге над балкой, за которой как раз жила бабушка Фекла... Шел я с Петькой с краю. Посмотрел я на дом Феклуши и как крикну: "Петька, за мной!" - и прыгнул с обрыва прямо в колючие кусты и на карачках побежал под ними... А наверху крики, выстрелы, и пули возле меня рикошетят - вжик! тьюв!.. Я качусь вниз, вниз - к ручью, потом пополз наверх. Подождал немного у белого камня, прислушался. Петьки не было, и никто за мной не гнался... Я Петьке не говорил про подземный ход, но показал, где живет бабушка Феклуша. Если он убежал благополучно, то придет к ней, думал я. Но вот уже прошло два дня с тех пор, а Петьки все нет...
Ободрался я сильно, исцарапался, есть, пить хотелось. В дом поднялся через чулан. Услышал громкий разговор. Выглянул из окна во двор - бабуля с соседкой, матерью Генки Рябошапки, разговаривает и рукой показывает в ту сторону, куда пошла колонна арестованных. Тут выхожу я тихонько на веранду и говорю: "Здравствуй, бабуля!"
Она посмотрела на меня и ахнула. Сразу догадалась, откуда я взялся оборванный же был. Удивилась она: как это я незаметно в дом проник. С подозрением меня расспрашивала. Знает она, видно, про подполье и подземный ход. Но я ничем не намекнул ей, что мне известно о них.
Лечила меня бабуля, одежду штопала. И уговаривала не рисковать, не пытаться перейти фронт, а дожидаться своих дома.
С Генкой Рябошапкой я встретился в тот же день, под вечер. Рассказал он мне про одного предателя Кузякина. Был он работником райсельпо, а теперь работал на немцев в комендатуре. Награбил он всякого добра из советских магазинов, набил чердак халупы, которая стоит у него в саду. Мы все разведали и на следующий день распотрошили чердак. Набрали и консервов, и папирос, и конфет, и всякого добра.
На всякий случай, я сделал себе постель в подполье из барахла, которое Феклуша держала в чулане. Вовремя успел. Утром па следующий день во двор Феклуши на легковых автомашинах заехали два немецких офицера и тот самый Кузякин. Я спрятался в саду. Они осмотрели бабулин дом и сказали, что здесь будут жить два гитлеровских офицера и денщики.
Когда они уехали, я стал прощаться с Феклушей: "Ну, все, бабулечка, я возвращаюсь домой".
Она поплакала, благословила меня, чтоб я благополучно добрался домой. Я вышел, дал кругаля и вернулся в подполье через балку. Жил тут еще три дня, писал дневник у выхода при солнечном свете. В чулане фрицы сделали какой-то склад, придавили ляду чем-то тяжелым.
Много думал обо всем. Конечно, я дурак!.. Ушел из дому и ничего не сказал ни родителям, ни сестренке Наде. Они, наверное, думают, что я погиб или меня угнали в Германию" О погибшем брате Мише думал и о Коле, который воюет с фашистами где-то на севере... А я вот в подполье затаился, как крыса-мыша...
Грустно мне, тяжело. Вернусь я в свой родной город Шахты. Не могу я тут жить. Ходят наверху фрицы, бормочут. Задыхаюсь я, не могу больше терпеть...
Пока, братуха! Если нам повезет, то встретимся..."
Грустно и Егору стало после прочтения Санькиных записок, сам испытал острую тоску по родным людям. Захотелось поскорей вернуться в станицу. Взял карандаш и тут же, в этой тетради, коротко описал, что произошло с ним за последние дни. Положил тетрадь в тайник и замер: сверху донеслось шарканье и плеск воды: Феклуша мыла полы в чулане. Потом она запела веселую песню: "Комарики, комарики мои, комарики - мушки махонькие..."
"Убрались фрицы из ее дома, сразу повеселела", - подумал Егор. Хотелось ему тотчас выбраться наверх через ляду, но он удержался от этого: испугалась бы бабуля до смерти.
Через подземный ход пробрался в сад, поближе к дому, залег за кустами крыжовника, осмотрелся. Феклуша, продолжая напевать, вышла во двор с ведром за чистой водой.
- Бабуле-е-ечка-а! - протянул Егор, от радости у него горло перехватило.
Она оглянулась, выронив ведро.
- Ой, кто это?
- Ты одна? Немцев нет? - Он приподнялся из-за куста.
- Егорушка, дорогой мой мальчик... - Она пошла к нему, раскрыв объятия, слепая от нахлынувших слез. - Я одна-одинешенька... Саня был недавно... Ушел... А ты-то откуда?.. Саню гнали под конвоем на причал... Он бежал, по нему стреляли...
Феклуша обняла его, заплакала:
- И вас, мальчишек, война с мест поснимала...
- Не мальчики мы уже, бабуля, не мальчики.
- А у нас тут такое было, Егорушка!.. Такое!.. Партизаны разнесли вдребезги базу горючего... А у меня как раз офицеры с этой базы стояли... Слава богу, убрались...
Допоздна беседовали Егор и Феклуша - не могли наговориться. Он рассказал ей про Отряд Конобеева и про то, что они перед операцией ночевали у нее в подполье.
- Так вы, шельмецы, оказывается, уже давно знаете про подполье и подземный ход! - поразилась она. - Это, конечно же, Санька-проныра обнаружил их? Меня не раз удивляло, как Санька внезапно то появлялся в доме, то исчезал... Как бывает, а! Миня, ваш дед, тут спасался со своими товарищами в гражданскую войну. И вам пригодилось.
Ушел Егор домой на рассвете. Напоследок сообщил Феклуше пароль, который дал отряду Конобеева.
Глава третья
Наутро после того ужасного дня, когда были перебиты на островах среди камышей эсэсовцы и полицаи, комендант Штопф организовал широкую операцию по прочесыванию низины и близлежащих станиц и хуторов. Убедил своих начальников, что в его оккупационном районе действует оставшаяся в тылу регулярная часть Красной Армии, и они выделили для проведения операции две эскадрильи штурмовой авиации и батальон солдат.
Около часа кружились штурмовики над лиманом, бросая бомбы и обстреливая из пушек и пулеметов острова и примыкавшие к камышам непроходимые заросли колючих кустов и трав. Затем крупный отряд был послан в камыши с местными полицаями. Ничего они не обнаружили, кроме трупов эсэсовцев и полицаев. И ни одного партизана или красноармейца!.. Но под кривой вербой наткнулись на неглубокую яму, в которой, судя по отпечаткам и остаткам ржавчины, находились небольшие железные ящики... После всего этого Штопф чуть не сошел с ума: надерзил своим начальникам, требовавшим от него быстрейшего внедрения "нового порядка" в районе... А тут еще, в ночь после "этой пустой, но хвастливой операции пузанка-Штопфа", как говорили в штабе, были полностью уничтожены база горючего и склад смазочных материалов, предназначенных для танковых частей. И этого ему не простили.
Штопфа сместили с должности коменданта и отправили на тяжелый Восточный фронт. Штопф до конца дней будет проклинать своего незадачливого помощника Пауля Ненашкова... Куда же он исчез, в конце концов?! И куда подевались золото и драгоценности, которые все-таки существовали, - они ведь лежали в железных ящиках?! Кто похитил "арнаутку" и таинственные пшеничные гибриды Уманского? Кто уничтожил горючее? Партизаны? Красноармейцы, оставшиеся в тылу?.. Он никогда об этом не узнает.
Новым комендантом района был назначен штурмбанфюрер Трюбе, любитель и знаток истории донского казачества, как он себя рекомендовал. Трюбе имел ученую степень бакалавра по истории славянских народов, мечтал написать большой роман о войне с ними, а пока собирал материал.
К приезду нового коменданта в станице Ольховской готовился массовый спектакль. Штурмбанфюрер Трюбе придумал не просто назначать старост и атаманов по хуторам, слободам и станицам, а выдвигать их на казачьем кругу, как было в старину на Дону и в Запорожье, голосованием, в прямом смысле этого слова - не с помощью рук, а голосом, криком.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32