А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Может быть. За это время произошло очень и очень многое.
– Я рада за тебя, что бы ни произошло. Но ответ на твой вопрос – нет, Господь наш мне ничего не сказал о Нурье. Прежде чем я отправилась сюда, Долорес мне рассказала, что у меня есть сестра.
Он, казалось, даже успокоился, услышав такое обычное объяснение.
– Нурья в большой беде. Мне неизвестно, что это за беда. Но думаю, вы ей в состоянии помочь. Во всяком случае, даже если она узнает о том, что вы в состоянии ей помочь, от одного этого ей станет легче. Мне известны разные случаи, очень странные истории о том, что происходит, когда близнецов разлучают. Может быть…
– Мне очень жаль узнать о том, что Нурья в беде, – перебила его Магдалина. – Я молилась за нее каждый день, с тех пор, как пришла сюда. Но у меня нет другого способа, кроме моих молитв, чтобы помочь ей. Если бы я могла, Господь наш сказал бы мне об этом.
– Поймите, я верю в то, что вы каким-то, недоступным моему пониманию, образом сможете что-то узнать, но это не исключает и того, что вы сможете узнать это обычным способом, как узнают все люди. И если вы позволите мне привезти Нурью сюда, если вы смогли бы поговорить друг с другом, думаю, что…
– Майкл, умоляю тебя, у меня так мало осталось времени и сил. Я еще должна сказать тебе, что мне велено сказать…
Он вздохнул.
– Хорошо, давайте разделаемся с этим. Что у вас за сообщение ко мне на этот раз?
– Это мое первое послание о тебе. Я говорила тебе, что у меня было всего три видения, которые касались Мендоза. Первое о том, что совершила Мария Ортега, второе – относительно твоей матери, и третье – о том, что ты должен ко мне приехать.
– Да, вы мне говорили об этом. А теперь?
– А теперь я должна сказать о том, что тебе не следует шутить с Богом. Насмехаться над Богом не дозволено никому, Майкл.
Майкл молчал. Он воспринял с недоверием последнюю фразу сестры Магдалины. Помолчав, он спросил ее:
– Что это, черт возьми, значит?
На этот раз она не стала его упрекать за сквернословие.
– Это значит, что недостаточно заботится о внешней стороне поступков, как они будут выглядеть со стороны, следует относиться с душой ко всем делам, отдавать им всего себя, иначе это просто насмешка над Богом.
– Я не знаю, о чем вы говорите. Что я должен делать от всей души?
– Я не могу тебе сказать, – просто ответила Магдалина. – Этого мне не дано знать. Но именно это мне и велено было сказать вам.
– Понимаю, – с трудом выдавил он.
Несмотря на эту очень непростую ситуацию и на ее болезнь, слова сестры Магдалины взбесили его.
– Так, значит все эти мистические предостережения для меня о том, о чем знает лишь один Бог, вы мне передать можете, а проявить обыкновенную доброту и встретиться со своей родной сестрой, нет?
– Нет, не могу.
Он поднялся, и скамейка с глухим стуком упала. Магдалина не спросила, а просто выдохнула слова:
– Ты уходишь?
– Думаю, что нет особой нужды в том, чтобы оставаться.
– Нет, подожди. Ты не должен уходить. Я хочу еще кое-что добавить к моему сообщению, пожалуйста, останься, – взмолилась сестра Магдалина.
Услышав в ее голосе мольбу, поняв, как трудно ей говорить, он согласился.
– Хорошо. Что вы еще хотите мне сказать?
– Две вещи. О том, что сила – святой дар. А сила женщины – этот дар превыше всего. И еще, ты должен помнить о реках Вавилона.
Кэррен ждал, когда последуют объяснения. Но больше она ничего не сказала.
– И то, и другое для меня – бессмыслица. Может быть, эти послания были адресованы кому-нибудь еще, а не мне? Может быть эти ваши небесные связисты что-то запамятовали и ошиблись? – Майкл не скрывал иронии.
– Ошибки здесь нет. И со временем ты в этом убедишься, Майкл. Я… – тут ее слова прервались приступом кашля. – Думаю, что мне пора идти, – сказала она, откашлявшись.
В ее голосе Майкл расслышал боль и усталость.
– Послушайте, простите меня, я утомил вас. Отдохните. Но если мне удастся привести Нурью завтра или послезавтра, вы согласитесь встретиться с ней?
Ответом было молчание.
– Сестра Магдалина, вы здесь?
Он двинулся вперед, почти наугад в направлении, откуда слышал ее голос. В этот момент келью осветил свет фонаря. Свет его ударил Майклу в глаза, он отшатнулся.
– Это я, сестра Евангелина, сеньор Кэррен. Сестра Магдалина вернулась на свое ложе. Мы должны уйти.
Они вышли вместе в заброшенный патио. Впереди, как и по пути сюда, шла монахиня. Кэррен был готов засыпать ее вопросами, но она ни разу не повернулась к нему. Говорить ей в спину было неловко. Когда они вернулись в патио, прилегавшему к главному входу, сестра Евангелина кивнула ему на прощание.
– Я должна вернуться к моим делам, сеньор. Сестра Палома принесет вам кофе и фрукты, чтобы вы могли подкрепиться перед дорогой в Сан-Хуан.
– Ваше Преподобие, не могли бы вы обождать? Я должен у вас кое-что спросить.
– Слушаю.
– До прихода сюда в вашу обитель сестра Магдалина действительно жила у одной старой женщины в ее небольшом приюте и…
– У Долорес, у той, которую прозвали Ла Бруха. Я знаю об этом.
– Я говорил с Долорес, она сказала мне…
Она жестом остановила его.
– Наши судьбы до прихода сюда значения не имеют, сеньор. Монахиня рождается на свет в тот день, когда надевает на себя одеяние. Доброго вам дня, сеньор. Да поможет вам Бог добраться до места.
Она помолчала. Но прежде чем Кэррен что-то сказал, добавила:
– Мне кажется, вам предстоит еще очень долго добираться туда, куда вы наметили попасть, сеньор, я буду молиться за вас.
Кэррен был уже на полпути к Сан-Хуану, когда его внезапно осенило. Реки Вавилона. Они упоминались в 137 псалме. Это были его начальные слова. Это было единственным местом в Библии, которое Майкл был способен вспомнить. Он сохранил это в памяти потому, что псалом содержал в себе строки из фамильного девиза Мендоза: «И если я забуду тебя, Иерусалим, пусть забудет меня десница моя» . Он невольно прикоснулся к золотому полумесяцу, висевшему на цепочке v него на шее, ощутив его под рубашкой. Это сообщение, переданное ему Магдалиной, откуда бы оно ни пришло и что бы ни значило, действительно предназначалось ему и только ему.
Лондон
10 часов утра
– Я ожидал, что прибудет лорд Уэстлэйк, – управляющий Английским банком посмотрел сначала на Нормана и на Хаммерсмита, затем его глаза стали блуждать по комнате, словно в поисках неведомо где затаившегося Джемми.
– Моему брату нездоровится, сэр, – объяснил Норман. – Я наделен всеми полномочиями говорить от его имени и от имени банка.
Они находились в Бэйсуотере, в прекрасно обставленном кабинете Джонатана Хаммерсмита. В окна хлестал дождь. Был затоплен камин, и угли весело горели в нем. Хаммерсмит жестом указал Рэнсому на кожаное кресло с высокой спинкой, услужливо пододвинутое к камину, и тот неуклюже втиснул свою фигуру в него.
Рейсом был низкорослым коренастым мужчиной, лет шестидесяти, с редкими светлыми волосами, без намека на седину и неожиданно темными глазами. Бороды он не носил, лишь свисавшие усы и небольшие аккуратные бачки. Он выглядел, как внезапно ожившее существо из пятидесятилетней давности золотого века царствования королевы Виктории. И речь его была викторианской. У Рэнсома была манера говорить резко, он представлял собой почти пародийную картину англичанина среднего класса. Раньше Норман считал его очень забавным, чем-то вроде персонажа из мюзик-холла. Сегодня он уже так не думал.
– Всеми полномочиями, – повторил Рэнсом слова Нормана, нагибаясь к камину и потирая руки. – Да, мне говорили. И это значит разбираться во всей этой заварухе придется вам, мистер Мендоза, как я понимаю.
– Если можно так выразиться.
Хаммерсмит вышел вперед.
– Виски, сэр?
Вопрос был задан для проформы – он уже наливал щедрой рукой янтарный напиток в тяжелый хрустальный бокал с толстым дном.
– Благодарю вас, – Рэнсом взял виски. – Продрог до костей. На улице, как в феврале.
– Странное лето в этом году, – поддержал Хаммерсмит. – То адское пекло, то холод.
– Нормальное английское лето, – заключил Рэнсом. – Ничего странного. Для Англии. – Он повернулся к Норману. – К чему эти рассуждения о погоде? У вас сложности?
Управляющий не говорил, а выпаливал слова, будто стрелял ими.
– Джонатан говорил мне, что эта ситуация точь-в-точь повторяет ситуацию с Барингом несколько лет назад. Так дальше продолжаться не может, Мендоза. Дальше этого терпеть нельзя. В Сити должна осуществляться трезвая, разумная, продуманная политика.
– Да, сэр, понимаю.
Норман вспомнил, что Хаммерсмит был женат на крестнице Рэнсома – в мире финансистов такие детали скрыть было невозможно. Неудивительно, что управляющий Английским банком называл Хаммерсмита по имени. Сам Норман довольно часто встречался с Рэнсомом, но ни один из них не предпринимал каких-либо попыток к сближению.
Мендоза наклонился вперед и со всей искренностью, на которую он был способен, принялся его убеждать:
– Я уверяю вас, что ядро, сердцевина Мендоза – вещь разумная. Просто мы оказались во власти целой цепи непредвиденных обстоятельств и, к тому же, поджимают сроки…
– Непредвиденные обстоятельства – недопустимая вещь. Черт возьми, старина. На вас же лежит ответственность! Она как раз в том и состоит, чтобы уметь предвидеть.
Боже, ну и дурак же! Норман откинулся на спинку и занялся виски, предложенные Хаммерсмитом. Одним глотком он осушил стакан этого ячменного зелья.
Превосходного зелья. Оно его успокоило, помогло снова обрести контроль над языком.
– Скорее даже не непредвиденные обстоятельства, я не совсем точно выразился, а не совсем обычные. Не все в жизни предугадаешь и предусмотришь, даже в банковском деле. Уверен, что вы понимаете, о чем речь.
– Сейчас речь не об этом. Что мы должны делать? Вопрос сейчас в этом. Насколько серьезно положение? Я ведь до сих пор этого не знаю.
Эффект виски улетучился, стоило Норману услышать этот вопрос. У него пересохло во рту.
– Мне кажется, сэр, что мы…
– Пожалуйста, Норман, позвольте мне, – Хаммерсмит взглядом голубых глаз уставился на своего высокого гостя. – У него был вид человека, которого заставили делать что-то крайне неприятное, но он преодолел себя и, наконец, решился. – Может быть, будет лучше, если я внесу ясность?
Норман кивнул и ничего не сказал. Рэнсом смотрел на Хаммерсмита.
– Хорошо, давайте. Насколько серьезно положение?
– Положение серьезное, причем настолько серьезное, что хуже и быть не может.
Представитель Кауттса бросил беглый взгляд на Нормана.
– Прошу меня простить, но я думаю, наверное, нет смысла… Я имею в виду… – Он сделал паузу, чтобы собраться с мыслями. – Если в самое ближайшее время не будет выработан какой-то план спасения, то Мендоза прекратят свою деятельность.
– Прекратят деятельность?
Рэнсом, казалось, был полон решимости довести драму до трагической кульминации.
– Прекратить заниматься торговыми операциями, сэр.
– Вы имеете в виду объявить их банкротом? Неплатежеспособными по всем их обязательствам? – не унимался Рэнсом. – Боже мой, – бормотал Рэнсом, – значит, все в точности так, как в прошлый раз с Барингом.
– Да, сэр.
Норман сидел белый как стена. В нем страх боролся с яростью.
– Я полагаю, вы несколько сгущаете краски, – начал он.
Хаммерсмит остановил его.
– Нет, Норман. Прошу прощения, но вы не правы. У вас между вашим активом и пассивом разрыв в тринадцать миллионов и менее ста тысяч ликвидности. И не думаю, чтобы я преувеличивал степень серьезности этой ситуации.
Рэнсом облокотился о спинку стула, один его палец поглаживал усы. Он пристально смотрел на Нормана взглядом прищуренных глаз.
– А что, если вам не будет оказана помощь? Что, если на этот раз мы и пальцем не пошевелим, чтобы разгрести этот навоз некомпетентности? Скажем, если мы позволим идти всему своим чередом, предоставим все стихии рынка? Что тогда?
– Сэр, вы же не можете…
Этот вскрик отчаяния Хаммерсмита был прерван репликой из уст Нормана.
– Боже милостивый! С полной серьезностью вы предлагаете, чтобы старейший и самый мощный банк в Лондоне просто перестал существовать, от чего, по вашему мнению, худо будет лишь нам, Мендоза. Я так вас понимаю?
– Именно это я и предлагаю. – Взгляд темных глаз управляющего был непроницаем.
– Тогда я должен сказать вам, что вы… – он чуть не сказал, что его собеседник идиот, но сумел сдержаться. – Мне кажется, сэр, что вы заблуждаетесь. Вероятно, это можно назвать и наивностью.
Казалось, управляющий нимало не обиделся, услышав эти слова, обращенные к нему.
– Почему? – мягко и вкрадчиво спросил он.
Норман теперь понял эту уловку, этот хитроумный тактический ход. Рэнсом прекрасно понимал, что не может сидеть сложа руки. Он не желал, чтобы Норман указал ему, почему он не мог бездействовать, чтобы Мендоза объяснил ему во всех подробностях, что происходит с банком. Таким образом, Рэнсом мог повторить их в качестве аргументов, причем эти аргументы исходили бы не от него, а от Мендоза. Каким бы негодяем не выглядел при этом Рэнсом, но фланги его были надежно защищены.
– Потому, сэр, что если суждено случиться тому, что мы обанкротимся, любой человек в этой империи, если он не безмозглый тупица, вполне сможет предположить, что надежных банков нет, больше не осталось, что вся финансовая структура, лежащая в основе британской промышленности, не больше, чем дурацкая игра. И тут же на все банки бросятся толпы потерявших рассудок вкладчиков, так будет и в Лондоне, и в провинции, и где угодно. В течение каких-нибудь нескольких часов эта весть достигнет всех, даже самых отдаленных колоний. И вся финансовая система развалится как карточный домик.
Норман точно молотком вбивал эти слова в уши своего визави.
– У французов есть хороший девиз для таких явлений – спасайся, кто может. – Это значит, корабль идет ко дну, каждый думает о себе и только о себе, а что до остальных – дьявол с ними, с остальными.
Рэнсом кивнул.
– Я знаю, как это называется по-другому, – тихо добавил он. – Хаос.
– Да. Это можно и так назвать.
Хаммерсмит смотрел то на одного, то на другого, почти физически ощущая враждебность, пульсирующую между ними. В конце концов, она перешла в ненависть в чистом виде.
– Послушайте, мы так ни до чего не договоримся, если будем муссировать эти фатальные перспективы. Простите, может я могу показаться вам невежливым, но, сэр, вы ведь согласны с тем, что мы не должны допустить, чтобы Мендоза обанкротились?
– Да, я с этим вполне согласен. Так или иначе, Мендоза должны быть спасены.
Хаммерсмит вздохнул с облегчением.
– Значит…
– Я просто хочу объяснить, что Английский банк не должен брать на себя роль спасителя Мендоза. Таково мое мнение.
Хаммерсмит отпрянул, услышав эти слова, как будто Рэнсом ударил его по физиономии.
– Но если вы…
– Правительство отказалось помогать Варингу, – оборвал его Норман.
Он почувствовал себя увереннее – напряжение первых минут беседы спадало – сейчас уже все точки над «i» были проставлены. Все трое банкиров уже пережили подобный спектакль десять лет назад и каждый из них понимал, что созданный тогда прецедент очень трудно оставить без внимания. Норман глотнул виски.
– Но… – пробормотал он.
– Но? – допытывался Рэнсом.
– Но Баринги – не Мендоза.
– Что это значит?
Рэнсом стал нервно вращать свой стакан и подался вперед, будто не расслышал слов Нормана.
– В каком смысле они не Мендоза?
– В том смысле, что Баринги – не евреи. Это очень большая разница. Это всегда было и остается сейчас очень большой разницей.
Оба банкира, Хаммерсмит и Рэнсом, ахнули в резонанс. Этот оскорбительный для всех вывод повис в воздухе, как вонь. Норман спешил использовать свое преимущество атаковавшего.
– Я вполне сознаю, что история моей семьи и моего дома ни для кого не является секретом. Я уверен, что и вы, Рэнсом, и вы, Хаммерсмит, не станете отрицать, что прекрасно осведомлены о том, что мой отец перешел в христианство из иудаизма, а его предки – английские Мендоза на протяжении веков оставались иудеями. Да и не только они, многие другие финансисты в Англии, я даже позволю себе назвать их большинством, были и остаются и по сей день иудеями.
– Я действительно не могу понять… – начал Рэнсом, хотя было ясно, что он все понимал и именно поэтому чувствовал себя крайне смущенным, что их беседа приняла такой неожиданный оборот.
– Уверен, что вы все понимаете, – снова перебил его Норман. – И в том случае, если в помощи будет отказано Мендоза, то это далеко не все равно, как если бы в помощи отказали Барингу. Может быть, все это можно назвать глупостью – но, что же, люди иногда бывают глупцами. И в этом случае очень большой и влиятельный сектор финансового сообщества воспримет это как личное оскорбление. Как атаку, если хотите. Как очевидный для всех пример господства предрассудков над разумом.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57