А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

В руке старик держал стеклянную банку с чем-то похожим на гнилую луковицу, плавающую в мутном рассоле.
– Народ говорит, вы акулой интересуетесь.
– Да, интересуемся, – покровительственно кивнула ему Мойра. – Очень интересуемся.
– Вот у меня тут глаз той самой акулы.
Отправитель: Энни Платт
Тема: Procul dubio…
Итак, это вы. Я прочла достаточно романов, чтобы усвоить, что именно детали придают сцене видимость реальности. Любой, кто прислал такое полное деталей письмо, заслуживает ответа, и если даже это не вы, то какая разница? Чем повредит обмен письмами с интересным, умным мужчиной, живущим так далеко? Конечно, можно представить себе, что вы какой-нибудь маньяк, а все ваши дети и внуки – порождение вашего воспаленного воображения. Если выяснится, что вы какой-нибудь лунатик из здешних знакомых, Всевышним клянусь, найду и убью. Но если это не так, то не обращайте внимания на это обещание. И далее я буду исходить из того, что вы – это вы.
Как вы уже поняли, я общаюсь с людьми, которые очень много о вас и ваших работах рассуждают. Не могу сказать, что сама о вас не думала, но до недавнего времени вы не особенно занимали мои мысли. Ваше имя раз-другой всплыло во время недавно предпринятой мною поездки, а ваш новый альбом «Голая Джульетта» – точнее, вызванная им реакция ваших фанатов – заставил меня думать еще больше и о вас, и об обеих «Джульеттах». Ничего подобного я ранее не писала, но эти два альбома помогли мне увидеть яснее то, что, как мне кажется, я всегда ощущала в связи с искусством и с народом, который его так жадно впитывает. Раньше эти ощущения оставались несфокусированными. Конечно, я многое хотела бы узнать о двух «выпавших» десятилетиях вашей жизни, но вы вряд ли готовы давать интервью.
Уверена, если в одном помещении окажутся два совершенно незнакомых человека и заговорят о своей жизни, то среди всего многообразия вопросов непременно всплывут и такие, что покажется, будто эти двое выбраны не случайно. Например, у вас слишком много детей, которых вы не знаете, и это вас удручает. У меня нет детей и, похоже, уже не будет, и это удручает меня, причем гораздо больше, чем я могла себе представить три-четыре года назад. Поэтому время, проведенное с мужчиной, от которого у меня нет детей, начинает мне казаться тем же, чем вам кажутся годы пьянства и музыкального бесплодия. Ни вы, ни я не в состоянии вернуть утраченного времени. Однако я мучительно ощущаю, что еще не все потеряно. Чувствуете ли вы что-либо схожее? Надеюсь, что да.
Пишу это в своем офисе, в музее маленького приморского городка на севере Англии. На повестке дня выставка, посвященная городу, каким он был летом 1964 года. Экспонатов, однако, кот наплакал: несколько не слишком приятных фотоснимков выброшенной на берег мертвой акулы да принесенный сегодня утром глаз, по-видимому принадлежавший все той же акуле. Часа два назад в музей зашел старик и принес в банке из-под варенья нечто, похожее на акулий глаз, замаринованный в уксусе. Старик сообщил, что его брат вырезал этот глаз карманным ножом. Таков наш главный экспонат, гвоздь выставки. Не хотите написать концептуальный альбом о лете 1964-го в маленьком приморском городке севера Англии? Хотя экспонатов нам это, конечно, не прибавит.
Она оторвалась от письма. Сиди она сейчас с пером перед листом бумаги, быть ее писанине исчерканной и искарябанной вдоль и поперек, а то и полетел бы лист в мусорную корзину. Но электроника позаботилась о бескровном исправлении написанного и о безмусорном его уничтожении. Ошибся – исправляй на здоровье! Вот бы еще клавишу «ко всем чертям» добавить в клавиатуру, и чтобы как следует грохотала при нажатии… Какого черта она вообще намарала? Ей пришло письмо от отшельника, сбежавшего от мира двадцать с лишним лет назад, а она рассказывает ему об акульем глазе в банке из-под варенья. Очень ему это нужно! А насчет ее потребности в ребенке? Нашла кому сказать. Пожаловалась бы подруге. Или Дункану, который, насколько ей известно, о ее страданиях не подозревает.
И ведь она уже заигрывает, да еще и применяя замысловатую – хотя ничего и не скрывающую – маскировку. Хочет ему понравиться. Как еще объяснить ее иносказания и недомолвки о «такеровском туре» по Америке, о ее связях с людьми, которые «много рассуждают» о Такере Кроу? Почему бы просто и ясно не признать, что не имеет детей она от человека, одержимого Такером Кроу? Но она не хочет, чтобы Такер об этом знал. Почему? Надеется, что он прыгнет в самолет и перелетит океан, чтобы ее оплодотворить, если не узнает, с каким идиотом она живет? Да даже если бы вдруг между ними завязалась невиданной пылкости страсть, до беременности дело вряд ли дойдет: слишком много раз Такер на этих беременностях и на «прелестях» семейной жизни обжегся. Бог ты мой, какая она жалкая, даже в попытках осмеять самое себя. Примеряет презерватив на самца, которого никогда не видела.
Ну ладно, акулий глаз вычеркиваем… то есть стираем. Что остается? О чем ему написать? О его работе она все, что могла, уже написала, а засыпать его вопросами – лучший способ отпугнуть навсегда. Не созрела она для переписки с Такером Кроу. Ничего не знает, ничего не сделала… Тьфу на эту переписку!
Ей следовало сочинить вежливое письмо члену городского совета Терри Джексону, которому и пришла в голову дурацкая идея устроить выставку «Гулнесс-1964», но она не могла собраться с мыслями. Вернулась к незавершенному письму.
Откуда вообще взялась «Джульетта»? Вы-то это знаете? Вы читали «Хроники», автобиографию Боба Дилана? Там он рассказывает, как кто-то – может, продюсер – от него требовал песню типа «Хозяев войны» – или речь шла о другой песне? – для логического завершения альбома. Это было в восьмидесятых, когда Дилан записывал…
Однако она не смогла вспомнить ни названия альбома, ни того, что ответил Дилан продюсеру, имя которого она не помнила, по поводу песни, название которой она не помнила. Он стерла про альбом. Дункан-то знал, и Дункан смог бы написать толковое письмо, интересное Такеру. Дело лишь в том, что Такер слышать не желал о Дункане и ему подобных. Кроме того, она так и не сказала Дункану об этой переписке. И не собиралась говорить.
В конце концов, бог с ним, с Диланом. Она просто пыталась спрятаться за книгу – любимая привычка «ученой» братии.
Откуда вообще взялась «Джульетта»? Вы-то это знаете? Что там сейчас, в тех местах? Все заросло травой, поросло быльем? Не возникает желания вернуться туда? Извините, если я слишком назойлива, я ведь обещала себе не донимать вас вопросами. Если хотите полюбоваться нашей дохлой акулой, могу выслать фото. Кажется, ничего интереснее не могу вам предложить.
Кстати, вчера, вернувшись домой, начала читать «Николаса Никльби». Так сказать, в вашу честь.
Может, выкинуть последнюю строчку? Подхалимаж какой-то… Но ведь это правда! И она «кликнула» мышкой на «Отправить», чтобы поскорее снять с души заботу.
Глава 6
То, что его и Энни не связывало особо теплое чувство, Дункана вполне устраивало. Партнерство их организовали другие, и функционировало это партнерство наилучшим образом. Друзья выверили сходство их интересов и темпераментов и не ошиблись. Ни разу это сожительство не причинило Дункану неудобств. Так не ощущают неудобства два безошибочно выбранных элемента составляемой из фрагментов картонной картинки-мозаики. Если в целях дальнейшего развития метафоры представить, что эти элементы картонной головоломки способны мыслить и переживать, то можно вообразить, как они думают: «Я останусь здесь. Мое место здесь. Куда мне еще стремиться?» И если вдруг рядом окажется еще какой-нибудь элемент, чужеродный, и начнет приманивать один из взаимно дополняющих элементов, соблазняемый объект резонно возразит: «Глянь на себя и на меня. Ты – часть телефонного аппарата, а я – кусок физиономии Марии, королевы шотландцев. Мы друг другу не пара». И делу конец.
Теперь Дункану пришлось усомниться, что теория картинки-мозаики полностью объясняет отношения между мужчинами и женщинами. Она не принимает во внимание зловредной непредсказуемости двуногих, их спонтанного стремления войти в контакт друг с другом при очевидной несовместимости. Их не смущают мешающие выступы, колючие углы, им плевать на то, что во времена Марии, королевы шотландцев, телефонов еще изобрести не удосужились, они забывают о необходимости подгонки, о сходстве характеров и здравом смысле. Их ослепляют глаза, губы, улыбки, капризы, груди, бедра, задницы, их оглушает остроумие, их притягивает истинная и мнимая доброта, чарует романтика и прочее, прочее, прочее, совершенно недопустимое для гармонического сочетания элементов мозаики.
Как известно, элементы настольной мозаики бесстрастны. Люди могут проявлять эмоции по поводу мозаики, но сами эти игры спокойны, упорядочены, нейтральны. В понимании Дункана страсть, страстность – чисто человеческий признак. Он ценил этот признак в отношении своей музыки, своих книг и своих телевизионных сериалов. Такер Кроу страстен, Тони Сопрано тоже. Но страсть в личной жизни? Чушь, полагал он. И теперь пришла пора отречься от этого убеждения, пора раскаяния. Совершенно ни к чему влюбляться в столь неподходящем возрасте. Впоследствии он подумывал, не «Голая» ли сыграла с ним злую шутку. Разбудила его, вывела из спячки, встряхнула и расшевелила. Действительно, услышав ее впервые, он стал более эмоциональным. Иной раз ни с того ни с сего дух захватывало, к глазам подкатывали слезы…
Джина появилась в колледже в рамках нового курса «Современное сценическое искусство». Она внушала прыщавым дезориентированным юнцам, что они никогда и нигде не прославятся, по крайней мере в тех сферах деятельности, которыми они бредят. Хотя Дункан и подозревал, что иных из этих юнцов врожденная или приобретенная дурь могла ради славы подослать с кинжалом за пазухой к какому-нибудь из обожаемых кумиров. Джина – певица и актриса, она еще не утратила надежды выйти в профессионалы, но сонную мечтательность жизнь из нее выбила окончательно. Программой современного лицедейства занимались молодящиеся леди и джентльмены средних лет, как и Джина, все еще втайне ожидавшие магического звонка от агента по кастингу, но если Джина и предавалась таким мечтам, то раздувала тлеющие угольки своей надежды в нерабочее время. И темы для разговора у нее находились помимо собственной особы, несмотря на вызывающую яркость колючей рыжей прически и тонны массивных драгоценностей на шее. На второй день работы она оказалась рядом с Дунканом во время перерыва на кофе, активно задавала ему вопросы, внимательно выслушивала ответы, выказывала глубокие познания в интересующих его вещах. На следующий день она попросила у него напрокат первые серии «Прослушки» и доверительно сообщила, что нанялась на службу, чтобы сбежать от смертельно больной родственницы. Тут Дункан почуял, что попался. Еще через два дня он уже размышлял, что случится, если кусок картонной мозаики сообщит своей паре, что хотел бы влезть в чужую головоломку. Менее мучительными оказались размышления на тему, какова Джина в постели и насколько вероятен такой вариант развития событий.
В колледже он почти ни с кем не сблизился, ибо считал своих коллег бескультурными чурбанами, включая и тех, кто преподавал искусство; коллеги отвечали ему взаимностью, считая занудой, избегающим главного русла, рыскающим по застойным рукавам быстротекущего потока жизни в поисках истоков – или чем он там интересовался на нынешней неделе… Мягко выражаясь, они считали Дункана чудаковатым, что, по мнению Дункана, объяснялось железобетонной закоснелостью их вкусов. Появись на следующей неделе в преподавательской Дилан и спой для них – они лишь скептически приподнимут брови и продолжат просмотр вакансий в колонках «Эдьюкейшн гардиан». Дункан их ненавидел; легкость, с которой он поддался чарам Джины, отчасти объяснялась и этой ненавистью. Джина, казалось, понимала, что шедевры искусства создаются ежедневно. Она быстро превратилась в его единомышленницу, «собрата по духу», а в таких городках на берегу холодного серого моря с их зальчиками для игры в бинго и побитыми всепогодным ознобом пенсионерами родственные души встречаются вряд ли чаще, чем бабочка голиаф или птичка колибри. Ну как тут не помыслить о сексе?
Они решились на совместную велосипедную вылазку в день, когда он принес для нее в колледж начало «Прослушки», предварительно завернутое в газету – чтобы у Энни не возникли ненужные вопросы. Собственно, вопросы возникли бы, даже если б она заметила необычную таинственность процедуры, так что секретность понадобилась ему скорее для психологической самоподготовки, чем в целях конспирации. Обычную передачу кому-нибудь из знакомых тривиального носителя информации Дункан окутал флером намека на супружескую измену. Из колледжа он позвонил Энни, предупредил, что задержится, но она тоже задерживалась в музее и не проявила ни беспокойства, ни любопытства. Странной какой-то казалась она ему в последние дни. Он бы не удивился, если бы оказалось, что у нее тоже завелся кто-то на стороне. Чего еще желать? Хотя, конечно, он не хотел бы лишаться Энни, прежде чем выяснятся перспективы развития отношений с Джиной. Пока что он лишь собирался на встречу, которую с натяжкой можно определить как первое свидание.
По инициативе Дункана они отправились в тихий паб на окраине городка, по другую сторону доков, подальше от студентов и преподавателей колледжа. Она предпочла сидр – выбор, от которого Дункан пришел в восторг, хотя так же точно любой другой выбор ее в тот момент, будь то белое вино, бейлис или кока-кола, в одинаковой мере свидетельствовал бы о ее утонченности и неповторимом своеобразии. Ему показалось, что пинта сидра – как раз то, к чему его душа стремилась в течение всей жизни.
– Ну, наше здоровье… Чин-чин… Поехали…
– На здоровье.
Напиток проследовал в глотки, они смачно почмокали губами, что означало:
а) они эту выпивку вполне заслужили, и
б) они не знают, о чем разговаривать.
– Ах, да… – Он полез в сумку и вытащил сверток. – Вот.
– О, спасибо… На что похоже? Я имею в виду из других сериалов.
– Да ни на что. То есть вообще ни на что. В том-то и фокус. Против всех правил, можно сказать. В том и уникальность.
– Вроде меня. – Она засмеялась, но Дункан увидел возможность впрыснуть дозу скороспелой искренности.
– Совершенно верно, – изрек он с видом серьезным и даже торжественным. – То есть я вижу, что ты во многом отличаешься, скажем, от персонажей всех этих сериалов про балтиморских изгоев. Это же относится и к куче других вещей… Понимаешь, о чем я говорю? – Может, она и понимала, но он вдруг сообразил, что повел куда-то не в ту сторону, и попытался выправиться: – Но в некоторых весьма важных отношениях ты такая же.
– Да ну? Давай-давай. Это интересно. – Она вовсе не выглядела обиженной или смущенной, скорее ее действительно что-то интересовало. Похоже, он ее увлек.
– Ну… Я ведь только что с тобой познакомился. Но когда сегодня утром я увидел тебя в преподавательской… – Он собирался вставить комплимент, сказать, что находит ее привлекательной и радуется ее урокам, но никак не мог соскочить с дурацкой телевизионной тематики. – Ты выпирала, как больной палец… Нет-нет, в хорошем смысле! Я имею в виду, выделялась на общем фоне, не в смысле какой-то болезненности. Все остальные там были какие-то прокисшие, прогорклые… а ты – бодрая, милая, энергичная. Да, «Прослушка» не бодрая, не милая, но если взять другие сериалы… В общем, посмотри это. И сравни с собой.
Он облегченно вздохнул, считая, что с грехом пополам выпутался.
– Спасибо. Надеюсь тебя не разочаровать.
– О, нет, ни в коем случае!
За плечами у Джины в Манчестере остались личные отношения с каким-то хореографом, который боготворил свою мамочку и ни разу за два года не прикоснулся к Джине. И года три уже не находил для нее ласкового слова. Типичный «голубой», ненавидевший Джину за то, что она не смогла излечить его от влечения к сильной половине человечества. Более всего на свете ей хотелось встретить доброго, внимательного мужчину, который считал бы ее привлекательной. Иногда можно задолго предвидеть лобовое столкновение. Длинный прямой участок шоссе, автомобили несутся навстречу один другому…
О Такере Кроу Джина имела довольно смутное представление, но проявила готовность к углубленному изучению его творчества. На следующий день после совместного возлияния Дункан посетил маленькую, скудно меблированную квартирку Джины на холме, на окраине городка, далеко от моря и от Энни; они вместе прослушали обеих «Джульетт», «Голую» и «Одетую», и почти сразу после этого оказались в постели, так как он услышал от нее о «Голой», о ее грубой простоте и неприкрашенности, как раз то, что хотел услышать.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29