А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Для этого наверняка имелись причины, о таком факте невозможно ни забыть, ни счесть его маловажным.
Вместе с одним, на мой взгляд, наиболее проницательным и опытным следователем мы выехали по местожительству Штегвайбеля. Следователь отправился к Штегвайбелю, а я в соседнее кафе – было как раз одиннадцать утра, время моего обязательного эспрессо; уже тогда, к счастью, даже в глуши не составляло труда отыскать кафе, оборудованные аппаратами для приготовления этого чудесного напитка, – а потом я некоторое время бродил по близлежащим улочкам. На одной из них я заметил цветочный магазин. И попал в точку.
– У вас есть, – решил поинтересоваться я, – белые пеларгонии?
– Бывают, но редко, – ответил мне продавец, – сейчас их нет. Но красные ведь куда красивее. Вот пожалуйста… Или розовые, если желаете…
– А девятнадцатого июня у вас были в продаже белые пеларгонии?
– Почему вы… Я не знаю„не помню… А почему вы спросили?
– Просто так…
Со дня убийства миновал уже месяц, а то и больше… Уже была середина июля. Торговец цветами задумался.
– Точной даты я вам сказать не могу, но мне кажется, что были. Почему вы спрашиваете меня об этом?
– Вы знаете герра Штегвайбеля?
Торговец рассмеялся:
– Кто же не знает герра Штегвайбеля!
– Он регулярно к вам заходит?
– Он-то нет, зато фрау Демпеляйн…
– Кто такая фрау Демпеляйн?
– Она… ну, как бы это сказать… Что-то вроде жены герра Штегвайбеля. Спутница жизни. Вот она иногда покупает у нас цветы.
– Она проживает у Штегвайбеля?
– Нет, но часто у него бывает, как люди судачат. Только мне до этого дела нет, я человек не любопытный.
– Скажите, а фрау Демпеляйн, – тут у меня мелькнула шальная мысль, – а фрау Демпеляйн, случаем, не заходила к вам девятнадцатого июня купить белую пеларгонию?
Торговец выпучил глаза, потом слегка хлопнул ладонью по прилавку.
– Когда, говорите? Девятнадцатого? Д-да… Думаю, что да, заходила.
Я купил у него роскошный букет, который после обеда вручил своей секретарше. Маленькие подарки, в особенности неожиданные, способствуют не только укреплению дружбы, но и весьма помогают в работе.
Допрос Штегвайбеля прошел в полном соответствии с моими прогнозами. Сначала следователь заставил и без того взвинченного повторным визитом в полицию Штегвайбеля повторить сказанное им на первом допросе, и в заключение спросил его, не запамятовал ли он чего-нибудь.
– Нет, ничего, – ответил Штегвайбель.
– И о том, как вы целых двадцать минут беседовали по телефону с герром Шлессерером в три часа утра двадцатого июня?
Штегвайбель, судорожно глотнув, побелел как мел и, запинаясь, ответил:
– Ничего больше говорить не буду. Я отказываюсь от показаний.
– Немедленно арестовать, – велел я следователю. – Вызовите двух сотрудников местной инспекции, а я пока займусь оформлением ордера на арест.
Я оформил упомянутый ордер, то есть поручил следственному судье выписать ордер на арест Штегвайбеля (по подозрению в убийстве Кунигунды Шлессерер) и, кроме того, ордер на обыск в его квартире, и последний принес результаты. У Штегвайбеля хранились пропавшие из дома Шлессерера после убийства его жены драгоценности.
Проведя два дня в следственном изоляторе, Штегвайбель попросился на допрос к следователю, заявив, что готов дать показания.
К убийству, заявил Штегвайбель под присягой, он не имеет отношения. Он представил безупречное алиби, указав, по своему обыкновению, все сорта пива, которые на момент убийства выпивал в нескольких заведениях; к счастью, Штегвайбель обходил места, где его знали как облупленного, так что проверкой его алиби подтвердилось. Что же до ночного телефонного звонка Шлессерера: верно, тот позвонил ему среди ночи и сказал, что, мол, жена его убита, что, вероятно, он, Шлессерер, попадет под подозрение в связи с этим, и ему, Штегвайбелю, надлежит немедленно приехать в город и, приняв строжайшие меры предосторожности, надев перчатки и т. п., инсценировать проникновение в дом с целью ограбления и непременно прихватить драгоценности. Драгоценности немедленно уничтожить. Избавиться от них. Он, Штегвайбель, тогда еще спросил Шлессерера, кто, по его мнению, мог совершить убийство. И Шлессерер ответил: «У меня есть одно подозрение, но я тебе не скажу. Тебе не скажу».
Штегвайбелю не составило труда исполнить поручение Шлессерера, за что он получил обещанное вознаграждение в размере двух тысяч марок. Шлессерер в точности описал, где хранились драгоценности, к тому же Штегвайбель знал расположение комнат в особняке Шлессерера, поскольку ему приходилось бывать у своего работодателя. Все было сделано как полагается, вот только избавиться от драгоценностей, утопив их в озере или иным образом, духу у Штегвайбеля не хватило. «Откровенно скажу – не смог, ведь это как-никак несколько сотен тысяч марок. Я еще подумал тогда: возьму-ка я и зарою их где-нибудь в укромном местечке на пару лет, а потом… А потом вы явились».
По моей просьбе уже под самый финал допроса следователь огорошил Штегвайбеля вопросом о том, кто такая Эрна Демпеляйн.
– А почему вы спрашиваете?
– В каких отношениях находитесь вы с упомянутой дамой?
– Ну… она, так сказать, в общем, это моя близкая знакомая. Точнее говоря, я ее близкий знакомый.
– Продолжительное время?
– Более или менее.
– Она проживает у вас?
– Не совсем.
– У нее есть манто красно-коричневого цвета?
– Что-что? Ах, манто, да, есть такое…
– Вот этот поясок не от него?
– От него, – ответил Штегвайбель.
После этого я распорядился об отмене ордера на арест Штегвайбеля и затребовал оформить ордер на арест Шлессерера и фрау Демпеляйн по подозрению в сговоре об убийстве фрау Шлессерер.
Но на этом история не заканчивается, напротив, это лишь ее начало. Второй виолончелист, которого пригласили сегодня играть с нами опус 163 си-бемоль, еще узнает суть ее. А где мои ноты? Может, я их случайно?… Нет-нет, они здесь. Итак, дамы и господа… К высотам музыки!
На этом заканчивается пятый из четвергов земельного прокурора д-ра Ф.
Шестой четверг земельного прокурора д-ра Ф. Отерев рот салфеткой, он отхлебывает «Ипхёфер юлиус эктер берг» и начинает свой рассказ
– В ходе процесса против Шлессерера и Демпеляйн постоянно вставал вопрос о том, что, дескать, Шлессерер слишком уж большое значение придавал факту наличия спутника для поездки в свой охотничий домик. Прокуратура, то есть мое ведомство, в представленном обвинительном заключении (весьма объемистом и безупречном с юридической точки зрения документе) и позже рассматривало тезис о том, что Шлессереру непременно требовался спутник, с тем чтобы алиби его оставалось безупречным, поскольку именно на безупречном во всех отношениях алиби и строилось безупречное преступление. Этот тезис покоился, первое, на показаниях Ванзебаха о том, что Шлессерер буквально наседал на него, умолял поехать с ним на охоту, и, второе, на показаниях его помощника, юриста-расстриги, пьянчуги и правой руки Шлессерера – Штегвайбеля, рассказавшего, что еще до обращения Шлессерера к Ванзебаху он попросил его, Штегвайбеля, – не просил, поскольку такой нужды не было, он вполне мог и приказать ему, – сопровождать его на охоту. Штегвайбель, как это легко угадать, согласился, но незадолго до охоты у него на глазу вскочила опухоль, и он был вынужден обратиться к врачу, причем пришлось даже пару дней полежать в отделении офтальмологии университетской клиники, и после Штегвайбелю был прописан строгий режим, так что и речи быть не могло ни о каких охотничьих вылазках. Он несколько дней не снимал повязку с глаза, что, впрочем, ничуть не помешало ему инсценировать следы ограбления и завладеть драгоценностями.
Штегвайбель проходил по выделенному в отдельное производство делу, рассматриваемому, разумеется, не судом присяжных, а обычным судом низшей инстанции, по обвинению в симуляции преступления, хищении драгоценностей и так далее, грозившими ему сроком заключения, однако Штегвайбелю удалось выйти сухим из воды.
Еще в самом начале я упомянул, что это дело – даже после его завершения и вынесения приговора Шлессереру и Демпеляйн, обвиненным в убийстве по сговору, Шлессерер был обвинен в соучастии в убийстве – продолжало занимать меня. Я часто прогонял в мыслях его детали, отдельные этапы следствия, восстанавливая в памяти показания свидетелей, и однажды, уже несколько лет спустя, меня вдруг озарило, словно годами накапливавшиеся сведения наконец достигли критической массы: одна фраза, одна-единственная фраза, брошенная Штегвайбелем, проходившим свидетелем по делу на процессе Шлессерера и Демпеляйн, на которую после не обратили внимания, не давала мне покоя. В связи с обсуждением настоятельных уговоров, предпринятых Шлессерером, всеми средствами старавшимся затащить сначала его, Штегвайбеля, а потом и доктора Ванзебаха в свой охотничий домик, Штегвайбель заявил следующее: «Сначала мне эти уговоры не показались странными, ведь он очень не любил оставаться в своем домике в одиночестве».
Почему ни суд, ни прокурор, ни даже адвокат не обратили на эту фразу внимания?
До самого процесса я, как уже объяснял, всячески избегал контактов со Штегвайбелем. И после завершения дела, и после процесса я не искал встреч с ним, к тому же и причин особых тому не было. Однако теперь, когда информация в моем мозгу достигла критической массы, если можно так выразиться, я разыскал Штегвайбеля.
При нашей встрече он не скрывал недоверия и неприязни ко мне. Он жил все в том же городке, занимая неухоженную однокомнатную квартирку. Его изборожденное морщинами лицо, успевшее приобрести свекольный оттенок, было весьма мрачным. В целом жил он не так уж и плохо, пописывал в местную газету, где ему доверили колонку криминальных новостей. Пришлось изрядно попотеть, убеждая его, что мой визит носит исключительно частный характер и вызван неутихающим интересом к старому делу. Потом Штегвайбель оттаял, между нами затеплилось нечто вроде корпоративной доверительности.
– Я не спрашиваю вас, – сказал я, – действительно ли Шлессерер, как явствует из приговора, склонил Демпеляйн к убийству своей жены…
Да-да, я обращался к нему на вы, хотя когда-то давно мы были с ним на ты.
– А мне это вообще неизвестно, – стал отнекиваться он.
– Я даже не спрашиваю о том, считаете ли вы возможным подобный ход обстоятельств; я просто хочу получить от вас объяснение одной вашей фразы, которую вы, вероятно, считаете ничего не значащей: «Шлессерер не любил оставаться один в своем охотничьем домике».
Штегвайбель рассмеялся, обнажив отвратительные почерневшие зубы пьяницы.
– Он не только не любил оставаться в одиночестве в своем охотничьем домике, он вообще не любил один ездить туда.
Надо же! Насколько все-таки загадочна душа человеческая. Шлессерер, тот самый Шлессерер, прожженный делец, даже на охоте или на футболе не думающий ни о чем другом, как только о своих барышах да о том, как похитрее скостить налоги, человек до цинизма расчетливый, до жестокости равнодушный, человек до примитивизма будничный – и вот у него отыскалась слабина, ахиллесова пята: он страдал необъяснимым, атавистическим, курьезно-забавным страхом – он боялся привидений. Тот, который днем не верил ни в Бога, ни в дьявола, ни в какие паранормальные явления, а лишь в то, что можно ощупать руками, с наступлением темноты превращался в трясущееся и воющее от страха нечто, если только кто-нибудь, не важно кто, не оказывался рядом.
– Остаться на ночь одному в какой-то отдаленной хижине? Да он бы в ней умер, – ответил Штегвайбель.
Именно страх перед одиночеством, а не скорбь, не пиетет, и объяснял его желание переночевать в гостинице, а не дома, после того как там был обнаружен труп его жены. (Он отказался остаться у Ванзебаха, поскольку ему еще необходимо было связаться со Штегвайбелем.) Как считал Штегвайбель, Шлессерер никогда не оставался в доме один. Если фрау Шлессерер была в отъезде – после того как сын стал жить отдельно от них, – Шлессерер тайком от всех перебирался в какую-нибудь гостиницу или же приглашал к себе Штегвайбеля, который укладывался на ночь в комнате для гостей.
– Если только не… – Штегвайбель не договорил.
– Если только не что? – стал допытываться я.
– Ну, я думаю, вы и сами понимаете, что я имею в виду…
– Если только он не ночевал у своей любовницы или, если хотите, крали, подружки… или как там еще называют супругу номер два.
– Если только не было благоприятной возможности… – докончил Штегвайбель.
Разумеется, все это уже звучало в свое время на процессе Шлессерера и Демпеляйн, и эта внебрачная связь даже, если можно так выразиться, послужила отправной точкой, в конце концов и погубившей Шлессерера.
Фрау Кунигунда Шлессерер вышла из лучшей среды, так по крайней мере она считала. Ну, если уж быть предельно объективным, супругов Шлессерер, если говорить о происхождении, разделяло не так уж и многое: ее отец был инженером и проявил себя с самой лучшей стороны как пайщик одного из предприятий выше средней категории. В доме бытовала поговорка: «Не забывать, что мы – Тайхман!» И об этом, надо сказать, не забывали. Что подтвердилось и показаниями сестры жертвы, а также подруг последней, в частности фрау Ванзебах. Но даже в пору знакомства с фройляйн Тайхман Шлессерер принадлежал к куда более зажиточной прослойке, посему ему было наплевать на то, что папаша Тайхман свысока взирал на него как на будущего зятя. Фройляйн же Кунигунда Тайхман, поскольку явно не принадлежала к числу тех, кто фанатично исповедует принцип, что-де труд облагораживает, и весьма прохладно относилась к необходимости получить образование или хотя бы овладеть профессией, благополучно запамятовала на время факт своей принадлежности к роду Тайхманов и после обоюдных «да» расписалась в соответствующем документе как Кунигунда Шлессерер, правда, потом все-таки никогда не забывала, что она – Тайхман, пусть даже урожденная Тайхман.
Короче: брак никуда не годился, жизни не было. То, что фрау Шлессерер не покинула супруга, объясняется ее непомерной ленью, инертностью, нежеланием ничего менять и в немалой мере приверженностью к роскоши, которой ее окружил Гейнц К. Кроме того, в те времена, если кто-нибудь помнит, женщине, подавшей на развод, приходилось очень несладко. С другой стороны, и сам Шлессерер не желал обременять себя неизбежно проистекавшими из развода финансовыми обязательствами, таким образом, оба продолжали сосуществовать, как столь многие в этом мире… Которых, кстати сказать, куда больше, чем принято считать. Впрочем, все вышеизложенное отнюдь не мешало фрау Шлессерер всласть ревновать.
Как странно, она его терпеть не могла, не выносила даже его запах: «Что у тебя за мерзкий лосьон?», или еще чище: «У тебя изо рта так несет, что сил нет! Избавься, пожалуйста, от этой вони, хотя бы когда мы показываемся на людях». Естественно, что ни о какой физической близости и речи быть не могло – но горе той, кто вдруг осмелится домогаться его, пусть даже ей на супруга наплевать…
И при всем при том, как уже было сказано, Шлессерер и не помышлял о разводе. Причем это было ясно как божий день даже Эрне Демпеляйн.
Эрна Демпеляйн была особой, в целом довольно невзрачной и в сравнении с законной супругой герра Шлессерера несколько более пышнотелой. В обнаженном виде она наверняка выглядела весьма привлекательно, но в одежде трудно было отличить ее от стенки. Она стала любовницей герра Шлессерера в пору работы ее на одном из принадлежавших ему предприятий – не ручаюсь за точность моих сведений, но она занимала какую-то скромную должность, кажется, помощницы учетчика электролампочек. Шлессерер был не из тех, кому надо было разжевывать уместность принципа: «Не блуди, где живешь, и не живи, где блудишь», ему он следовал неукоснительно, и вскоре, сразу же после первого соития, Эрна Демпеляйн подала заявление об уходе. Шлессерер подыскал ей непыльную работенку, на которой она пребывала до полудня – для него весьма важно было, чтобы после обеда он мог располагать ею по своему усмотрению. Естественно, разницу в оплате приходилось покрывать из своего кармана, но это вряд ли составляло для него проблему. Для фройляйн Эрны Демпеляйн была снята квартирка с удобным для Шлессерера местоположением, то есть не слишком близко, но и не слишком далеко от его особняка в стиле модерн.
Упомянутая фройляйн Демпеляйн была не первой его любовницей за годы пребывания в браке. У нее были две или даже три предшественницы, быстро сменившие одна другую, а затем Шлессерер имел более продолжительную связь с одной студенткой из Португалии по имени Мария Назаре, приехавшей в Германию изучать немецкий язык. В конце концов она стала Шлессереру в тягость – не только потому, что явно превосходила его по части интеллекта, но еще и оттого, что не утруждала себя конспирацией, что заставило Штегвайбеля – в ту пору уже достигшего статуса правой руки Шлессерера – предполагать, что она жаждала скандала и разрушения брака Шлессерера, с тем чтобы самой занять место фрау Шлессерер.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40