А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Прошло уже немало лет, я тогда был еще совсем зеленым следственным судьей, и мы в то время еще помещались в старом здании на площади Марияхильфе. И каждому из четверых – или же нас было пятеро? – следственных судей вменялось в обязанность по очереди присутствовать на довольно неприятной процедуре судебно-медицинского вскрытия трупа.
– И верно, мало хорошего.
– Да-да. Мне и сегодня временами снятся эпизоды вскрытия, причем во сне все выглядит куда страшнее, чем некогда в реальности. Столько крови видишь, множество расчлененных трупов, и всегда преобладают либо кроваво-красные тона, либо желто-бурые – цвет разложения…
– Вам снятся цветные сны?
– Само собой, – ответил земельный прокурор. – Конечно, есть люди, и таких не так уж и мало, которые не могут, вернее, не наделены способностью видеть цветные сны. У них все в черно-белом изображении. Мои сновидения всегда цветные. То, что мои сновидения сопровождаются и звуками, – вещь обычная, и мне не верится, что кое-кто видит немые сны – может, еще и с титрами, как в немых фильмах? Кстати, о кино… мне в голову нередко приходит мысль, что с возникновения человечества и вплоть до появления кино и фотографии в искусстве главенствовал цвет, и никто не предпринимал попыток воссоздать многокрасочный окружающий мир черно-белым, разве что в офортах и гравюрах. И все же неужели самой природе было угодно дать человеку возможность видеть в снах столь несвойственный природе мир?
– Вероятно, – заговорил герр Гальцинг, – это реликт, атавизм тех времен, когда человеческий глаз еще не мог различать цвета.
– Как вы сказали? Разве существовал такой период?
– Мне так кажется. Задумайтесь о кошках, над тем, на каком уровне развития находится этот вид. Ведь кошки лишены цветного зрения, они видят мир черно-белым, вернее, серо-черно-белым.
– Вот не повезло милым созданиям.
– Иного они просто не знают, – добавил герр Гальцинг.
– «О, будь, что суждено!» – это очень известное выражение я вычитал у Гёте – впрочем, у кого же еще? Но я имею в виду то, что собираюсь рассказать вам. Есть ли на свете те, кому снятся запахи? Может, и есть, я к ним не принадлежу. Именно это и помогает мне переносить смрад моргов, которые отнюдь не соответствуют устоявшемуся представлению о них, что там сплошь никель и кафель; напротив, они будто ожившие гравюры Пиранезе – те же замшелые камни застенков. Так что слава Богу, что во сне я хоть запахов не ощущаю. Хотя бы их.
– А в те дни приходилось терпеть?
– Когда впервые, это было на второй неделе после вступления в должность следственного судьи, подошла моя очередь идти в морг на вскрытие…
– А с какой стати следственный судья должен был являться на вскрытие?
– Ах да, совсем забыл пояснить. Если в случае смерти имеются хотя бы малейшие сомнения в том, что она наступила не естественным путем, то есть в результате убийства, самоубийства и так далее, прокуратура назначает вскрытие. Согласно закону на каждом таком вскрытии, кроме судмедэксперта, должен присутствовать и следственный судья.
– А вам, случаем, скальпель в руки не давали?
– Избави Бог!..
– Какой смысл во всем этом, я имею в виду – к чему навешивать и это на юристов?
– Поди узнай. Закон этот относится к периоду, когда мы, юристы, не доверяли врачам полностью.
– А сейчас доверяете?
– Это отдельный вопрос.
Доктор Шицер, виолончелист, до сих пор лишь молча слушавший, усмехнулся при этих словах.
– Перед тем как мне, – продолжил доктор Ф., – отправиться в морг института судебной медицины – дело было поздней осенью, день стоял сумрачный, непогожий, – один знакомый судмедэксперт меня предупредил, что запах там весьма специфический. «Когда вылезете из машины во дворе морга, – сказал мне он, – не обращайте внимания на жуткую вонь. Она исходит не от трупов, а от фабрики, где производят уксус, делающей свое черное дело неподалеку от нашего института. Трупы пахнут по-другому». И он оказался прав. Трупы благоухают яблочным бисквитом – так по крайней мере мне всегда казалось. Весьма приятное амбре, если, конечно, не подозреваешь, от чего оно исходит. Упомянутый знакомый дал мне и еще одну рекомендацию: на углу улицы перед зданием института судебной медицины расположена табачная лавка. Владелец ее то ли случайно, то ли намеренно всегда имел в запасе сигары, они еще назывались… сейчас вспомню… ах да – «Черный орел», по 30 пфеннигов за штуку. Так вот, они своим дымом забивали любую вонь, в том числе и смрад разложившихся трупов. Этими сигарами я и спасался. Но я хожу вокруг да около оттого, что никак не решусь рассказать вам об одном тогдашнем случае.
Я два года пробыл в должности следственного судьи. На трупы насмотрелся. Но тот – это случилось, уже когда мое пребывание в должности следственного судьи подходило к концу, в июне месяце, – так вот, тот труп оказался, прошу простить, возможно, мои слова покажутся кощунственными, самым прекрасным из виденных мной. Труп принадлежал молодой женщине. Она лежала навзничь, естественно, обнаженная, роскошные рыжие волосы водопадом струились с железных носилок на колесах, на которых ее подвозили к прозекторскому столу. У этой женщины были поразительно ухоженные, красивые руки, наманикюренные ногти, причем я запомнил, что лак был бесцветным. Даже волосы на лобке и те были рыжеватого оттенка, а какие роскошные груди были у этой женщины! Даже после смерти они не утратили удивительную соразмерность и гармонию, ничего подобного мне в жизни видеть не приходилось. Мирно и безмятежно лежала она в своем великолепии, словно во сне, если бы не глубокий красноватый шрам поперек горла.
– Бритва, – констатировал профессор, проводивший вскрытие, – отсюда ровные края раны.
Закурив «Черного орла», я сел рядом с ведущим протокол служащим, который спокойно отстукивал слова на машинке под диктовку профессора.
Небольшая компания уже привыкла к тому, что любопытство ее не будет удовлетворено, во всяком случае, не раньше следующего раза, когда рассказ доктора Ф. прервала хозяйка дома, предупредившая о том, что пюпитры уже расставлены.
– Гайдн, квартет «Восход солнца», опус 76 си-мажор, – объявил сын хозяйки дома.
Герр Гальцинг извлек из футляра скрипку и произнес:
– После вашего рассказа нам следовало бы избрать для исполнения «Смерть и девушку».
– В следующий раз, – успокоил его доктор Ф. – История ведь не досказана.
Неверно, уважаемый, что мы, кошки, невосприимчивы к цветовой гамме. Да, красного и зеленого цветов мы не различаем, а вот синий, желтый и фиолетовый – пожалуйста! Так что все-таки мы живем не в черно-бело-сером мире. Кстати, а почему во многих языках название такого чудного цвета, как оранжевый, присутствует в столь уродливо-усеченной форме: «оранж»? Почему решительно все живописцы, включая и представителей XX столетия, точно по молчаливому согласию, игнорируют оранжевый цвет? Вопросы, вопросы… Они не дают мне покоя, а в книге ответов на них мне не отыскать. И можно ли вообще отыскать их в книгах? Я слышала, что в книгах можно найти все, что угодно. Например, даже о категорическом императиве, до которого мне дела нет, и то написали, а вот узнать, когда мир стал вести отсчет времени на секунды, мне так и не удается.
Такие вот дела.
В общем, сворачиваюсь калачиком.
Тринадцатый четверг земельного прокурора д-ра Ф., когда он продолжает рассказывать историю «Большого семейства»
– «Б ольшое семейство», – продолжал земельный прокурор доктор Ф., – но не в том смысле, что «многочисленное семейство». Ко времени, о котором пойдет речь в моей печальной и даже – не побоюсь высокопарного эпитета – трагической истории, семейство насчитывало троих: овдовевшую мать, незамужнюю дочь и неженатого сына. Если бы я назвал вам истинные имена, вы бы сразу вспомнили обо всех сопутствующих внешних обстоятельствах и мне, по сути, нечего было бы вам рассказать. Но я не могу их назвать вам. Сын семейства живет и здравствует… впрочем, я чуть было не проговорился, указав на это… нет-нет, кто он сегодня, об этом я сообщать не намерен.
– А мать семейства? Что с ней? Умерла?
– Умерла, и довольно давно.
– А дочь? – полюбопытствовала хозяйка дома. – Уж не эта ли зарезанная бритвой красавица?
– Именно она, – признался доктор Ф. – Семейство это проживало в одном из самых респектабельных районов нашего города в доме, который даже виллой назвать язык не поворачивается, настолько он велик и роскошен. Семейство не принадлежало к числу древних, то есть тех, что фигурируют в «Готском альманахе» в подразделе «А» или, точнее, приведены в нем, хотя в XIX столетии обрело статус дворянского, однако не ему оно обязано нажитым богатством, а вполне законным и честным сделкам, насколько сделки вообще могут быть честны и законны – именно они и приумножали состояние при кайзере, в годы Веймарской республики, при нацистах и в годы «экономического чуда».
Однако к тому времени как красавица дочь угодила на железные носилки в прозекторском зале, все предприятия были уже проданы, правда, было решено все же сохранить самые прибыльные предприятия, по-моему, речь шла о каких-то оловянных рудниках в Южной Америке.
Семейство не принадлежало к числу тех, кто кичится нажитым, выставляя его на всеобщее обозрение. Тех, чьи фамилии и фотографии не сходят со страниц «Бунте», «Ганц приват» или вечерних бульварных газет. Куда более вероятным было встретить эту фамилию в списке пожертвовавших средства, например, на восстановление Национального театра или на приобретение статуи фараона для пополнения египтологической коллекции музея, или на выкуп писем Кафки. Такие объявления жирным шрифтом, как правило, не печатают.
О Южной Америке я упомянул далеко не случайно и не просто в качестве примера. Причины тому есть, ибо мать семейства происходит из немецкой ветви с сильным испано-аргентинским присутствием, тоже людей состоятельных и – что самое примечательное – римско-католического вероисповедания. Если и можно этому семейству поставить в вину расточительность, то дело как раз в католичестве. После ухода на пенсию я на протяжении довольно долгого периода времени консультировал нашего католического епископа по различным, иногда довольно запутанным юридическим вопросам… Вероятно, вам это неизвестно, но тема моего диплома – вопросы церковного права… Вот тогда, а возможно, даже и раньше я узнал о том, что является важнейшей предпосылкой для причисления к праведникам или к лику святых.
– Два или больше засвидетельствованных официально чуда? – поинтересовался герр Гальцинг?
– Ну, с чудесами как раз особых сложностей ожидать не приходится, как мы могли убедиться на примере основателя «Опус Деи», молниеносно угодившего в праведники с легкой руки Ватикана. Нет, решающую роль играют деньги.
– Презренный металл?
– Процесс причисления к лику святых исключительно дорогостоящее дело, и семейство, о котором мой рассказ, спонсировало некогда причисление к праведникам одной монахини из Южной Америки, некоей, скажем, матери Марии Либерианы, которая вообще-то приходилась двоюродной бабушкой этой… – сейчас в темпе изобрету имя и для нее, и все ради того, чтобы не нарушать динамику повествования – так вот, назовем ее… – тут земельный прокурор затянулся сигарой, – …назовем ее Ленфельд.
– Фон Ленфельд, – подсказала хозяйка дома. – Вы ведь сами обращали наше внимание на…
– Да-да. Фон Ленфельд, разумеется. Итак, монахиня, которую предстояло причислить к праведницам, приходилась двоюродной бабушкой или даже двоюродной прабабушкой престарелой госпоже фон Ленфельд, и семейство взяло на себя оплату всех связанных с причислением расходов. Правда, был ли сей процесс завершен и удалось ли ей, ракетой взлетев на небеса, перекинуться словцом с этим наглецом Григоровиусом, мне доподлинно не известно. На тот период упомянутая монахиня удостоилась лишь титула «героически добродетельной».
– Какого-какого? – не понял герр Гальцинг.
– Титула «героически добродетельной», – повторил герр Ф. таким тоном, словно речь шла о чем-то хорошо знакомом присутствующим, хотя при этом лукаво усмехнулся.
– Могу поспорить, вы сами только что изобрели этот титул, – усомнился герр Гальцинг.
– Отнюдь, – возразил доктор Ф., – такой титул действительно существует. Торжественно клянусь, призывая в свидетельницы мою любимую морскую свинку. Это необходимая промежуточная ступень перед причислением к праведникам. Присваивается Ватиканом. Со всей надлежащей торжественностью. Но вернемся к моей истории, которую вам не терпится услышать. О неслыханно богатом и до мозга костей католическом семействе.
– И произошедшем убийстве, – добавил герр Гальцинг.
– Что ж, от подобного никто не гарантирован, – произнес хозяин дома.
– Но не семейство фон Ленфельд, – продолжал земельный прокурор д-р Ф. – Там считалось, что есть события, которые не должны случаться ни с кем из них, и не важно, приходится ли потом нести за них ответственность или нет. Сюда относится и убийство, причем уже хотя бы потому, что подобное событие не может не привлечь всеобщего внимания.
Я уже упоминал, что моя первая встреча, если можно так выразиться, с младшей и, к несчастью, на тот момент покойной представительницей семейства Ленфельд произошла незадолго до конца моей деятельности в ранге следственного судьи. Спустя несколько дней, что, собственно, было известно задолго, я был переведен в первые прокуроры и вступил в должность заместителя начальника отдела особо тяжких преступлений и уже в этом статусе вновь столкнулся с делом об убийстве молодой госпожи фон Ленфельд. Будучи следственным судьей, я уже занимался этим делом, настигло оно меня и в должности первого прокурора. Такое иногда случается. Но наоборот – никогда. Дело в том, что если ты угодил из прокуроров в судьи и тебе вновь приходится заниматься делом, которым ты занимался, будучи прокурором, то подобную практику закон воспрещает. Но это так, к слову.
Уже после первых встреч с госпожой фон Ленфельд, матерью семейства, и герром фон Ленфельдом, братом жертвы, у меня возникло странное ощущение. Ощущение того, что обоих, и мать, и сына, куда меньше волновало, будет ли найден убийца, нежели возможная огласка. Фрау фон Ленфельд предприняла шаги в этом направлении и действовала, надо сказать, весьма неуклюже. Она обходила редакции газет, предлагая деньги за молчание. Самые серьезные издания отказались от предложенных денег, однако при этом не опубликовали ни строчки о трагедии семьи Ленфельд. Но, как говорится, не буди спящую собаку. Отыскалась одна газетчица, бессовестная особа, сотрудница одного из двух выходящих в Мюнхене бульварных листков, мне и раньше приходилось иметь с ней дело; должен сказать, что она принадлежит к числу дур, и не просто дур, а дур набитых, да и фамилия ее была из самых что ни на есть заурядных, какую носят миллионы – то ли Майер, то ли Хубер, так вот она занялась этим делом и опубликовала статейку хоть и под так называемым броским заголовком, но совершенно бесцветную и малосодержательную, так что всеобщий интерес, к великому облегчению членов семьи фон Ленфельд, быстро угас. Однако упомянутый образчик журналистского слабоумия тем не менее в дальнейшем возымел действие.
Впрочем, странностей в связи с этим делом хватало. В один прекрасный день фрау фон Ленфельд пожаловала к некоему высокому прокурорскому чину, земельному прокурору, а перед этим она успела побывать и у министра. Последний оказал ей вежливый прием, ибо в свое время покойный ее супруг герр фон Ленфельд всегда поддерживал одну из ведущих партий страны, хоть и не выставлял это напоказ, но все же переадресовал ее к нам. И вот фрау фон Ленфельд явилась в Максбург, именно там помещалось наше ведомство, и жалась по углам, пока не попыталась в открытую всучить деньги… нет-нет, это не могло быть квалифицировано как дача взятки, как впоследствии вопили газеты, нет, фрау фон Ленфельд никогда не стала бы действовать столь примитивно, скорее все было обставлено как некое предложение оферты, что ли. Она сообщила, что желает основать фонд – фонд социальных нужд с солидным вложением, фонд Анны фон Ленфельд, но в обмен на это попросила бы «раз и навсегда закрыть это неблагопристойное дело».
Шеф призвал меня в свидетели, и я присутствовал при их беседе. Никогда прежде мне не приходилось видеть своего начальника, человека собранного, находчивого и приятного в общении, несмотря даже на его увлеченность спортом, таким беспомощным, как после предложения госпожи фон Ленфельд.
– Следовательно, вы не заинтересованы в обнаружении убийцы и его справедливом наказании, фрау фон Ленфельд?
– Я простила его. Это было нелегко для меня, но я его простила. Четыре часа ежедневно я молюсь за упокой души моей дочери и один час… о заблудшей душе убийцы…
«Тому наверняка ваши молитвы пригодятся больше», – подумал я, но вслух, разумеется, ничего подобного не произнес.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40