А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

И я, друзья мои, таким образом, оставляю вас в неведении, в каком пребываю и сам, равно как и все, имевшие к ней отношение.
Я – нет. Мяу. Придет время, и я выскажусь по этому поводу.
– Надеюсь, – продолжил земельный прокурор, – вы все-таки не утратили к ней интерес и…
– Напротив, напротив, – стали возражать гости.
– Этой истории суждено было кануть в забвение или, лучше сказать, так и не найти своего разъяснения вопреки всем усилиям Маусбайгля, не появись у него в один прекрасный день сподвижник, который вряд ли был умнее Маусбайгля, зато располагал повсюду связями, а если не располагал, то по крайней мере умел их установить.
Сначала Маусбайгль кинулся в уголовную полицию, сделал официальное заявление, обегал всю прокуратуру. Но в перечисленных инстанциях не имели представления об этой истории, да и не горели желанием заинтересоваться ею. «Не наша сфера компетенции», – только и слышал Маусбайгль. Кто-то, некое ответственное лицо из тех, кому Маусбайгль успел осточертеть своей настырностью, – поймите, с сутягами следует вести себя примерно так же, как и с душевнобольными, то есть соглашаться хотя бы проформы ради с их доводами, – так вот, упомянутое ответственное лицо попыталось вразумить Маусбайгля: мол, все верно, странные объявления, нечего и говорить, но что с того? Ну скажите на милость, почему за ними непременно должно крыться преступление? К сожалению, как бы нам с вами ни хотелось, зацепок, согласитесь, маловато.
Маусбайгль, не бросая слов на ветер, разумеется, обратился и к представителям прессы. И у них его доводы не вызвали интереса, в особенности у редактора той самой газеты, где эти объявления были опубликованы. Исключение составил один-единственный журналист по фамилии Перн. Настоящая фамилия его, конечно же, была другая, «Перн» – мое изобретение. Его спокойствия ради. Упомянутый Перн не принадлежал к известным журналистам, скорее наоборот. И хотя писал он в основном для провинциальных листков, все-таки умудрился навлечь на свою голову нешуточный гнев одного из видных в ту пору политиков, имя которого я называть тоже не стану. Но те, кто догадается, кого я имею в виду под псевдонимом «Перн», тут же поймут, что за политика я имею в виду. Дело в том, что Перн не раз писал хлесткие статьи о финансовых аферах этого политика либо в умеренно задиристой форме высказывал предположения о наличии таковых, причем без особого полемического запала, следует подчеркнуть, в отличие от ведущих журналистов, писавших для солидных изданий. Те в выборе выражений не стеснялись. Но наш политик по совершенно необъяснимым причинам решил избрать объектом ненависти именно провинциала Перна. Забросав его исками, он создал Перну такую репутацию, что редакции шарахались от него словно от чумы. Даже левые издания и те сторонились Перна, тем более что его таланты по части журналистики были более чем скромны. Так что нашему Перну только и оставалось, что пописывать в совершенно нейтральные издания для домохозяек и их внучат.
И вот этот Перн однажды переступил порог служебного кабинета Маусбайгля.
Перн был долговяз и худ, словно скелет, выглядел намного моложе своих лет, вероятно, из-за худобы, нескладности, нечесаной светлой гривы и смущенно-заискивающей улыбки человека, пребывающего в состоянии перманентного конфуза перед всем миром. Вероятно, именно эта готовность к жертвоприношению и распалила злобу крупного политика.
– Чем могу служить? – осведомился Маусбайгль, поскольку счел этот визит служебным.
Перн, ухмыльнувшись, наградил Маусбайгля многозначительным взглядом и молча – в кабинете присутствовал коллега по работе Маусбайгля – протянул ему листок, на котором было написано: «23 миллиона».
Повертев в руках листок, Маусбайгль вопросительно посмотрел на продолжавшего ухмыляться Перна. Коллега Маусбайгля буквально сгорал от любопытства.
– Меня зовут Перн, – представился Перн. – Вряд ли моя фамилия что-то вам говорит.
– Ничего не говорит, – ответил Маусбайгль, – но…
Все еще ухмыляясь, Перн тряхнул белобрысой гривой и снова кивнул на листок.
– Я заканчиваю в пять, – сообщил Маусбайгль. – Вы знаете кафе «Шпортклаузе»?
– Не знаю, но найду, – ответил Перн и, поклонившись, чуточку сузил диапазон ухмылки и ушел прочь.
– Чего ему было нужно? – не вытерпел коллега.
– Да так, ничего особенного, – ответил Маусбайгль и демонстративно углубился в разложенные на столе бумаги. Листок, переданный ему Перном, он скомкал и бросил в мусорную корзину.
В начале шестого Маусбайгль и Перн встретились в кафе «Шпортклаузе».
Поначалу чиновник финансового управления не скрывал недоверия. Он так и не мог разобраться, что скрывалось за таинственностью, с одной стороны, и видом растяпы – с другой. Желал этот человек искренне помочь ему, или же все было просто маскировкой? И это замызганное пальто, которое Перн не удосужился снять в кафе. Что это, маскарад, или он на самом деле едва сводит концы с концами? Оказалось, не маскарад.
– Вас подослали те же, что и ту особу?
– Никто меня не подсылал, разве что я сам, – невозмутимо ответил Перн. – Кстати, а как ее звали?
– Фрау доктор Файгенблатт.
Ухмылка Перна превратилась в широкую улыбку.
– Файгенблатт? Знаете, я бы на вашем месте оскорбился от такого псевдонима. Они наверняка все еще принимают вас за идиота.
– Мне эта фамилия тоже показалась странной. Но не она меня интересовала. Кто те они, что принимают меня за идиота?
– Они из БНД или же из Ведомства по охране конституции. Военную контрразведку, – тут Перн снова улыбнулся во весь рот, – думаю, можно исключить.
– А вы-то сам кто? И откуда?
– Я – Перн. Журналист. Так называемая мелкая сошка. После этих слов ухмылка Перна превратилась в горестную.
– Наслышан о ваших попытках заинтересовать вашим делом редакции газет и журналов, – продолжал он.
– Это дело не мое. Оно политическое. Дело налогоплательщиков и населения страны.
– Ладно, ладно. Но, герр Маусбайгль…
Маусбайгль с удовлетворением отметил, что Перн верно произнес его заковыристую фамилию.
– …каким образом вы вышли на него?
Неряшливость Перна, то, что он не споткнулся на его фамилии, то, что он вообще проявил интерес к тому, что так волновало Маусбайгля, пробудили в чиновнике низшей категории, каковым и был Маусбайгль, чувство благодарности, тут же вылившееся в словоохотливость. Он выложил Перну все до последних, даже мелких, деталей, включая и способ, каким он разузнал о том, что канцелярия федерального канцлера поместила объявление в газету.
– Сомнений нет и быть не может, – подытожил Перн. – Кое-кого шантажируют. Но кого? И кто шантажист? И чем именно?
– Да, – согласился Маусбайгль, – в этом-то весь вопрос. Вот только как найти на него ответ?
И хотя Перн по причине преследований, вернее сказать, травли уже упомянутого высокого политика стал парией в редакциях решительно всех печатных изданий, связи с бывшими коллегами-журналистами он сумел сохранить, среди них были и такие, кто втайне симпатизировал ему. Один, например, сотрудник весьма влиятельного информационного агентства, передав Перну некие сведения, касающиеся дела, которое пытался распутать Маусбайгль, все же пригрозил ему: «Попробуй только назвать источник, и я буду все отрицать. Лучше тебе вообще в это не впутываться».
И в самом деле, когда Перн вплотную занялся историей, которую пытался распутать Маусбайгль, успело миновать ни много ни мало полгода с момента опубликования в газете злосчастного объявления о попытке угроз в адрес канцелярии федерального канцлера. Как уже известно, речь шла о сумме в 23 миллиона марок. Такое, в общем, случается. То ли какому-нибудь мизантропу захочется устроить розыгрыш, то ли некоему маргиналу враз разбогатеть. Но в подобных случаях'с ними, как правило, расправляются быстро. Примечательными в данном случае были, во-первых, размер затребованной суммы и, во-вторых, способ, каким шантажист оформил свое письменное требование. Удивляли и его профессионализм, и сама форма угрозы. Шантажист грозил Федеративной Республике катастрофой невиданных масштабов. Что за катастрофу пророчил шантажист, так и оставалось тайной, об этом он предпочитал не распространяться, он лишь в постскриптуме писал что-то о секретных кодах бундесвера, правительства, канцлера и так далее, то есть шантажист желал доказать, что располагает доступом к совершенно секретной информации на всех уровнях и что может быть очень опасен. И еще: объявление в газете и слово «акцептируем» с буквой «т» там, где ее не должно быть.
Соответствующие инстанции тут же сменили коды, но по прошествии нескольких дней поступила еще одна письменная угроза с перечислением новых кодов. Становилось ясно, что шантажист располагал глубоко законспирированным сообщником в самых высших кругах. Просочилась и информация о том, почему появились те самые первые газетные сообщения, тут же опровергнутые Федеральным ведомством печати. К делу подключился даже Совет по печати, настоятельно рекомендовавший тихо оставить все как есть.
Таким образом, как нетрудно убедиться, федеральный канцлер «акцептировал». Я бы сказал, по трезвом размышлении угрозу сочли действительно опасной, и катастрофа эта – как мне думается, ядерная – едва не произошла по милости одного из типографских наборщиков; именно этот наборщик по своему усмотрению, хотя из самых лучших побуждений, исправил мнимую орфографическую ошибку.
Вот что удалось разузнать герру Перну. Большего не удалось.
То есть было достоверно установлено, что канцелярия федерального канцлера поддалась угрозе шантажиста и выплатила ему 23 миллиона марок, и не спрашивайте меня, какие именно статьи расходов пришлось урезать, – сами понимаете, уменьшение расходов на дыроколы и ластики в правительственных ведомствах погоды не сделают, отсюда просто так 23 миллиона не извлечешь. Чтобы не создавать прецедент и не плодить охотников, чтобы не показывать миру, как легко «нагнуть» федерального канцлера, дело это решили не только положить под сукно, но и поверх навалить тюфяков для пущей надежности.
Мои дорогие друзья, мне кажется, нам пора посвятить себя музе музыки Евтерпе, если не ошибаюсь. Сегодня я всего лишь слушатель, что тоже весьма приятно, и что вдвойне приятно, наше фортепьянное трио исполнит «Ноктюрн» Шуберта. Здесь альт был бы лишним. Существует ли фортепьянное трио в таком составе: фортепьяно – альт – виолончель? Или фортепьяно – скрипка – альт? Не знаю, не знаю…
И никто этого не знал.
Это как с велосипедом. Вырабатываются классические стандарты. Теперь эти люди, направляющиеся в музыкальную гостиную воздать дань Шуберту и Бетховену, отъявленные любители и знатоки музыки думают да гадают, есть ли в природе фортепьянное трио в составе фортепьяно – альт – виолончель или фортепьяно – скрипка – альт, будто, да простится мне (и вы не слышите, что там болтает эта кошка), какие-нибудь тугоухие дилетанты. Со своего наблюдательного поста, этого отвратительного черного нотного шкафа в стиле арт-деко, я вижу, что в библиотеке находится сын хозяев дома; играет он редко, его инструмент – корнет; разве существуют камерные произведения для корнета, ну ладно, ладно, у Бетховена и Брамса, может, пара вещиц и отыщется, так вот, он занят тем, что перелистывает книгу за книгой, снимая их с полок. Посмотрим-посмотрим. Придется пожертвовать «Ноктюрном» Шуберта, лишить себя наслаждения его фортепьянными пассажами, однако любопытство пересиливает, что типично для моей породы. Спрыгиваю вниз, естественно, без лишнего шума, даже по возможности вовсе беззвучно, хотя это мне и не удается – вздрагивает кресло с высокой спинкой, на котором обычно восседает герр земельный прокурор. Пока вокруг никого, не могу удержать себя от соблазна и вцепляюсь в мягкую обивку кресла – подточить коготки. В темно-желтую гобеленовую обивку. Впрочем, никто меня за этим не видит. После этого запрыгиваю на самый верхний ряд книг. Сын хозяев дома мельком бросает на меня взгляд, после чего снова углубляется в книгу. Чем он так увлечен? Проверяю: из ряда, где стоят тома музыкальной энциклопедии, один вынут. Наверняка он штудирует раздел «Камерная музыка». Нужного не обнаруживает. Кривится. Я тем временем беззаботно зеваю. Мы, кошки, единственные из четвероногих, кто способен так беззаботно, так самозабвенно зевать. Сын хозяйки ставит том на место и вытаскивает другой – какой же именно? Стоп, ага, понятно. Зрение у кошек – кто хочешь позавидует. Он читает статью «Виола». Однажды у моего брата Бориса случился непродолжительный, но достаточно бурный роман с кошкой по имени Виола. Несмотря на имя, совершеннейшая плебейка. Особа в черно-коричневых пятнах. Один из появившихся на свет в результате этой интрижки моих племянников целую весну не давал мне проходу. Это было той самой весной, когда мои люди осваивали квартет Золтана Кодали, с умеренным, правда, успехом. Я его отшила. Еще чего черный черный, серый – не серый, да вдобавок в бурых пятнах'
Да, а что же он все-таки нашел? Физиономия его просветляется. Сын хозяйки ставит том наместо и извлекает новый. Он стоит лицом к полкам и держит книгу так что я вижу все задом наперед. Я различаю слова заголовка Игнац Лахнер: «Шесть трио для фортепьяно», говорю вам целых шесть трио для фортепьяно, скрипки и виолы. Понятно Вам следовало бы спросить меня. Однажды я по недоразумению именно по недоразумению, потому что мои домашние отнюдь не садисты, оказалась запертой в нотном шкафу. И там, чтобы как-то скоротать время, изучала его содержимое. И обнаружила ноты даже для фортепьянного трио Людвига Тюиля, причем именно в таком составе. Но меня ведь не спрашивают. А самая не имею привычки навязываться. Могла бы, да не стану.
Двадцать шестой четверг земельного прокурора д-ра Ф., когда он хоть и досказывает «Историю о 23 миллионах», но все же не совсем до конца
– Шеф Маусбайгля был тоже не дурак. Целое утро он продумывал, как ему поступить, и пришел к выводу, что важнее всего было выяснить, каким именно образом Маусбайгль докопался до того, что в роли объявителя выступила именно канцелярия федерального канцлера. Шеф посвятил этому и послеобеденное время, и тут на него снизошло озарение. Он взялся за телефон, вызвонил отдел объявлений и в конце концов установил, что в упомянутом отделе в свое время побывал ревизор и проверял документацию. Нет, фамилию ревизора, к сожалению, не запомнили.
– Спасибо, мне пока и этого достаточно, – поблагодарил шеф, после чего для верности связался с соответствующим ревизионным отделом, или как там называется эта структура, я неважно разбираюсь в ведомственном лабиринте финансового управления, и убедился, как, собственно, и ожидал, что в означенный день никаких ревизий или налоговых проверок редакции не проводилось.
Шеф и следующее утро посвятил продумыванию, все прикидывал, как ему подойти к Маусбайглю, то ли в лоб спросить его, то ли потерпеть, и в конце концов тоже решил поиграть в детектива. Доступа к документации отдела кадров он не имел, для этого его ранга было маловато. У большинства начальников ранга для этого маловато, и к лучшему, надо сказать. Но у него в ящике стола лежала фотография, на которой было запечатлено празднование Рождества в их отделе. В кадр попал и Маусбайгль, причем как раз в тот момент, когда надкусывал рождественский коржик с корицей. Кроме того, имелся и еще один снимок, сделанный на пикнике незадолго до Октоберфеста – октябрьского пивного праздника. И здесь красовался Маусбайгль, правда, уже с глиняной пивной кружкой в руках, а не с коржиком. Вооружившись этими двумя фото, шеф отправился в редакцию газеты, предъявил служебное удостоверение и, показав на фото Маусбайгля, поинтересовался у главного бухгалтера или кого там, уж не знаю, тот ли человек приходил к ним в означенный день с проверкой. Без долгих колебаний в Маусбайгле узнали «ревизора».
Но шеф не стал сразу загонять своего подчиненного в угол. Он предполагал, что дело может принять такую огласку, которая явно обернется ему во вред. Чиновник, если он не какой-нибудь бесстрашный одержимый, не будучи уверен в нужном ему исходе дела, предпочитает заблаговременно и на всякий случай переложить ответственность на другого, лучше на кого-нибудь повыше рангом. И подобная манера, надо сказать, свойственная не только немецкому чинуше, в послевоенные годы спасла от наказания очень многих кабинетных работников, удачно прикрывшихся щитом формулировки «Я всего лишь исполнял приказ».
Но я ухожу в сторону.
Шеф составил об имевшем место инциденте отчет, включив его в разряд «Персональное дело. Конфиденциально», и переслал его в вышестоящую финансовую инстанцию. Потом до него дошли неясные слухи, что, мол, дело отфутболили еще выше, и по прошествии некоторого времени шеф уже почти уверовал, что оно так и не спустится вниз для разбирательства, что, как вы понимаете, было бы ему только на руку.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40