А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Иллюзия незащищенности – это самое сильное возбуждающее средство.– Для некоторых мужчин.Гарри пожал плечами.– Точнее сказать, для тех мужчин, которые тебе нравятся, моя милая. Жаль, что Робби не один из них. – Он посмотрел на нее поверх края своего бокала, довольный тем, что теперь он владел ситуацией. – А что, если бы я сказал, что выполню твою просьбу, если ты разденешься донага и встанешь передо мною на колени?Фелисия почувствовала, как у нее от гнева вспыхнуло лицо.– Я бы послала тебя ко всем чертям, Гарри, – сказала она, стараясь оставаться спокойной и сдержанной.– Ты краснеешь. Очень милый – и неожиданный – эффект. Скромность тебя украшает, должен заметить, даже если она появилась в тебе довольно поздно. – Он засмеялся, показав крепкие белые зубы. Как и отец Фелисии, Гарри был не только дьявольски красив, но с годами стал еще лучше, как часто бывает с английскими мужчинами. Фелисию раздражало, что она по-прежнему находила его привлекательным. – Не волнуйся, – сказал он. – У меня никогда не возникало желания повторить прошлое, даже если бы я мог. Мне просто было любопытно узнать, что ты скажешь.– Гарри, у Марти Куика есть восхитительная вульгарная фраза, которую он любит повторять: «Перестань тянуть меня за член». Если ты не понял, могу объяснить. А пока – перестань тянуть меня за член! Если не хочешь мне помочь, не надо! Я не встану перед тобой на колени.Он кивнул, явно довольный собой.– Смелая речь. Я готов тебе аплодировать. Но мы оба с тобой знаем, что все это притворство, верно? В конце концов ты сделаешь все, чтобы помешать Робби узнать правду – все что угодно. Если хочешь знать, я думаю, что это своеобразная форма любви: то, как ты охраняешь его – или его иллюзии. Я многие годы делаю тоже самое для Мод.– Я никогда не видела у тебя ни малейшего признака любви к ней.– Значит, ты ни черта не понимаешь в любви, – бросил он; его хорошее настроение тут же исчезло. Это вновь был Гарри Лайл, которого она помнила и боялась. В ее детстве такие смены настроения обычно сопровождались физическим насилием, и даже сейчас она невольно съежилась, приготовившись к удару. Но ничего не произошло; только в глазах Гарри мелькнул блеск удовольствия, когда он заметил, что она испугалась. Фелисия злилась на себя – двадцать лет игры на сцене, а она не смогла скрыть от него свои чувства.– Я скажу, что мне надо, – сказал он. – Мне нужна девочка.– Порция? Что ты имеешь в виду?– Ты когда-нибудь задумывалась о том, что будет со всем этим? – Он махнул рукой в сторону картин, как фокусник, готовый показать свой трюк.– Нет. Мне это безразлично.– Да? Видишь ли, в этом-то и заключается проблема. У меня нет детей. Когда я умру, Лэнглит перейдет к твоему отцу вместе со всем состоянием и титулом, но тут есть одно «но». В юности твой отец не мог мне простить, что я родился раньше него. Он готов был продать свою душу дьяволу, только бы стать наследником Лэнглита. А теперь, вот парадокс, он отказывается от него, просто из упрямства, я думаю. В случае если он переживет меня, он не примет ни титула, ни денег, ни имения. Что прикажете делать мне? Если он хочет закончить жизнь в палатке в обществе львов и аборигенов, то не мне переубеждать его. Ты тоже за все эти годы не проявила ни малейшего интереса к имению, и хотя Чарльз, вероятно, сумел бы успешно управлять им, он уже больше не твой муж. Ты хочешь получить Лэнглит? Я, конечно, так сразу не предлагаю его тебе.– Нет.– Вот видишь. Твой отец отказывается, ты тоже. Я хочу сделать так, чтобы Порция получила его. Титул, конечно, пропадет, и тут ничего не поделаешь. Но Лэнглит всегда значил для меня гораздо больше, чем титул. Я хочу, чтобы кто-нибудь, в чьих жилах течет моя кровь, получил его и сохранил – картины, лебедей и все прочее. Я бы предпочел, чтобы это был мальчик, но поскольку его нет, пусть все получит моя дочь…– Я не хочу, чтобы ты называл ее своей дочерью!– Хочешь ты этого или нет, но мы оба знаем, что она – моя дочь. – В комнате стало холоднее. Гарри наклонился и пошевелил кочергой дрова в камине. Это усилие, видимо, утомило его, и Фелисия поняла, что его беспокойство за судьбу Лэнглита не было чем-то абстрактным. – Я хочу быть ее опекуном in loco parentis. Вместо родителей (лат.).

Тогда она станет моей наследницей.– Неужели ты воображаешь, что я просто возьму и отдам тебе свою собственную дочь?– Я не думаю, что ты откажешься. Чарльз уже согласился. Зачем отказываться? Ребенок унаследует состояние и одно из лучших имений Англии. К тому же я не предлагаю отправить Порцию в Австралию или разлучить ее с родителями. Она по-прежнему будет жить здесь – где, между прочим, она абсолютно счастлива. Она считает Лэнглит своим домом, и он станет им на деле, по закону, только и всего. Она сможет навещать тебя, ты сможешь навещать ее, как сейчас, но ее дом будет здесь, со мной.– Гарри, именно здесь, в этой комнате я не представляю, как ты можешь даже предлагать такое…– Будь благоразумна. Я не могу изменить прошлое. Ты тоже не можешь. Она – маленькая девочка, и ей нравится здесь.– С тобой?– Конечно, со мной, раз я живу здесь. Она меня любит. В своем преклонном возрасте я вдруг обнаружил в себе отцовские чувства – или скорее чувства деда, которых не знал раньше.– Робби рассердится.– У него нет права сердиться. То, что он нашел с ребенком общий язык, или его любовь к детям – еще не повод, чтобы считать Порцию своей. К тому же, сколько времени Робби сможет уделять ребенку? Он честолюбивый, занятой человек, который, по твоему собственному признанию, редко бывает дома. Если ты согласишься на это, я обещаю подтвердить твою историю с «ренуаром». Это неплохая сделка, если подумать.– Я хочу видеть Порцию.– Пожалуйста.Гарри с трудом поднялся и, шаркая, пошел к двери, сделав Фелисии знак идти за ним. Вместе они спустились в огромный античный зал с мраморным полом и расписным потолком – каприз второго лорда Лайла, который, вернувшись из поездки в Италию, решил воссоздать атмосферу Рима у себя в доме и в результате разорился. Гарри передвигался по мраморному полу очень медленно, будто боялся поскользнуться; несколько слуг сразу же появились в зале и встали в наиболее опасных местах, чтобы в случае чего помочь ему. По широкой лестнице он поднимался еще медленнее, и Фелисия заметила, что его лицо сильно побледнело, губы приобрели нездоровый фиолетовый оттенок. На полпути он остановился, чтобы перевести дух; ноги у него дрожали. Один его глаз, казалось, полностью не открывался, а другой затуманился слезами – гнева, решила Фелисия, от своей собственной беспомощности.– Почему бы тебе не сделать здесь лифт? – спросила она. – Тебе же трудно подниматься по ступеням.Гарри тупо посмотрел на нее здоровым глазом; дыхание со свистом вырывалось у него из груди.– Лифт? – хрипло переспросил он. – Что ты имеешь в виду? Кто ты такая, черт возьми?Она подумала, что он шутит, но тут до нее вдруг дошло, что Гарри Лайл в этот момент не понимал, кто она такая. Может быть, у него недавно был удар?Наконец его дыхание стало ровнее, лицо приобрело нормальный цвет, взгляд снова стал живым.– Прости, – сказал он совершенно нормальным тоном. – Что ты сказала?– Я сказала, что тебе надо установить лифт.– Не надо. Во всяком случае в военное время все равно не удастся его установить, ты же знаешь. Я просто немного устал. Несколько недель назад болел гриппом. Еще не поправился окончательно.Усилием воли он взял себя в руки и остальную часть лестницы одолел быстрее – но Фелисия не могла забыть того мгновения, когда он не узнал ее, и более того, даже не помнил, что произошло. Она не могла не думать о состоянии его разума – во время приступа внезапного умопомрачения он мог сказать что угодно или забыть о своем обещании. Учитывая все тайны, которые он хранил столько лет, перспектива была пугающей. Фелисия всегда думала о нем, как о порочном человеке, наделенном дьявольской силой, но слабый Гарри Лайл пугал ее гораздо больше.Гарри открыл дверь в детскую, за которой их встретила няня, стоявшая на пороге с настороженным выражением лица; стекла ее пенсне неприятно поблескивали.– Добрый вечер, мадам, – сказала она таким тоном, который свидетельствовал о ее явном нежелании вообще видеть Фелисию – но так ведут себя все няни, когда они принимают судьбу доверенного им ребенка слишком близко к сердцу. Они могут простить отсутствие отца, но мать, покинувшую ребенка, никогда.– Добрый вечер, няня, – сказала Фелисия. – Как Порция?– Такое волнение не пойдет ей на пользу. Она будет плохо спать ночью, помяните мое слово. Мне придется вставать и готовить ей теплое молоко. Может быть, вам лучше повидаться с ней за завтраком…– Я должна сегодня вечером уехать, няня. Я смогла вырваться всего на полдня, понимаете. У нас с мистером Вейном напряженные репетиции. – Ей было неприятно оправдываться перед няней, учитывая, что это все равно было бессмысленно.Няня насупилась, неодобрение сквозило в каждой черточке ее лица.– Как вам будет угодно. Порция, дорогая! Твоя мама здесь.Дверь открылась, и из-за нее выглянула Порция. При виде матери она сразу недовольно надулась. Фелисия почувствовала привычное сочетание страстной любви и глубокого раздражения из-за явного нежелания дочери быть более обаятельной. Она улыбнулась и раскрыла ей свои объятия, но девочка, подросшая и окрепшая, бросилась к Гарри и обняла его.– Будь умницей, поцелуй свою маму, – сказал он. Порция с такой неохотой подчинилась, что Фелисии захотелось заплакать.Она посмотрела на Гарри, ожидая увидеть на его лице выражение триумфа – но то, что она увидела, было выражением такой глубокой и несомненной любви, которая превратила злого совратителя ее детства в совершенно другого, более мягкого человека.Гарри всегда говорил ей, что больше всего в жизни ему хотелось иметь ребенка. Вместо этого он взял ее как женщину – но по иронии судьбы именно она дала ему ребенка, о котором он мечтал.Она молча кивнула ему головой в знак согласия на опекунство.В машине всю дорогу домой она плакала.
– У тебя какой-то тоскливый вид.– Почему «тоскливый», интересно? Почему и в песнях всегда поют о тоске? Может быть, лучше сказать «печальный»? Хотя, пожалуй, мне действительно тоскливо.– В чем дело?– Вчера я ездила в Лэнглит повидать свою дочь. Этот визит меня расстроил.– От детей всегда одни неприятности.– Я запомню этот перл мудрости.– Не язви, Лисия. Мне жаль, что у тебя был неудачный день, но я в этом не виноват.Фелисия перевернулась на живот и, посмотрев на часы, убедилась, что ей еще можно не торопиться. Она не жаждала вновь увидеть Робби, тем более после шести часов непрерывных репетиций, большую часть которых они провели в спорах друг с другом. Его, казалось, волновало лишь, как его примут в гриме Отелло, а о ее игре он совершенно не думал. Но хуже всего: всякий раз, когда она прикасалась к нему, он отстранялся, будто она была прокаженной. Конечно, она понимала, что это было удачной находкой, направленной на то, чтобы показать зрителям, как неприятен Отелло любой физический контакт с Дездемоной, которой он больше не верил, как отвратительно ему любое напоминание о чувственной страсти, которое она в нем пробуждала, потому что Яго удалось отравить его подозрениями. Но в то же время реакция Робби казалась ей необдуманной, даже спонтанной. Она заметила, что он отстраняется, когда бы она ни приблизилась к нему. В конце концов она начала отчаянно цепляться за него, что было совершенно не в характере Дездемоны, и репетиция скоро превратилась в сцену скандала, разыгранную в присутствии публики: красного от смущения Тоби Идена и излучающего злорадство Гиллама Пентекоста. Фелисия не могла себе представить, как они смогут сыграть премьеру через три дня.Она перевернулась и обняла Марти, чувствуя успокаивающую надежность его мускулистого, пока еще не слишком знакомого тела. Быть с ним в постели было все равно что путешествовать по незнакомой стране, ландшафт которой еще предстояло изучить. Она постоянно трогала его, не столько в порыве страсти, сколько из любопытства, будто искала в нем часть себя.– Марти, – сказала она, – лучше заткнись и трахни меня, пожалуйста.Удивительно, подумала она, но Марти Куик разбудил в ней такую стерву и дрянь, как никто другой. Но самое удивительное было то, что он не мог скрыть, как ему это не нравится. Изысканные женщины в постели не выражаются как шлюхи.Фелисия считала, что Марти по-своему был романтиком, искренне верящим в изначальную чистоту и невинность женщин, которые он, конечно же, хотел разрушить – и все это несмотря на то, что он был женат, по его собственному выражению, «на самых крутых потаскухах по эту сторону тюремной решетки» и имел бесчисленные любовные связи.Она заметила, что разговаривает с ним с той самой презрительной интонацией светской дамы, которую он называл «высокомерной» и которая вовсе не была ей свойственна. В какой-то мере Марти сам напрашивался на это – он хотел, чтобы она вела себя как надменная английская аристократка, которая презирает его и не скрывает этого, но в то же время не может обойтись без секса с ним. Фелисия понимала, что она играет с огнем, но это ощущение опасности было частью того, что в первую очередь привлекало ее в любовной связи с Марти Куиком. Она не сомневалась, что если она его спровоцирует, он может нанести ей ответный удар огромной силы, но она не знала, где та грань, за которую она не должна переступать, чтобы этого не произошло, и поэтому постоянно его испытывала. Это было все равно что дразнить медведя, но она уже не могла остановиться.– Ты хочешь трахаться? Что ж, сейчас я тебя трахну, – сказал Куик тоном человека, который надеялся, что его оставят в покое. В одном Фелисия отдавала ему должное – если тебе нужен был только секс, Марти мог его обеспечить. Он не был вдохновенным или изобретательным любовником, но в своей будничной манере всегда был готов на большее. И это было замечательно, потому что секс был в эти дни единственным занятием, которое позволяло ей забыть все прочие проблемы.– Перевернись, – приказал он.– Мне и так удобно, – возразила она. Она выпила два бокала шампанского на пустой желудок, после целого дня репетиций, но вместо того, чтобы расслабиться, стала нервной и раздражительной. Она не собиралась выслушивать от Марти Куика указания, что ей делать в постели, тем более после того, как она целый день слушала указания Робби, что ей делать на сцене.– Я сказал: «Перевернись!» – Куик шлепнул ее, не слишком сильно по его меркам, но весьма чувствительно для нее. Фелисия моментально протянула руку, чтобы вцепиться ногтями ему в лицо, но он схватил ее за запястье, заломил ей руку назад и заставил перевернуться. Когда она уткнулась лицом в подушку, он тут же оседлал ее, не обращая внимания на ее сопротивление и стоны, которые несомненно доставляли ему удовольствие. Она уступила, подчиняясь его желанию.Она дождалась, пока он кончил, потом перевернулась и прижалась к нему, чтобы он мог ее поцеловать. Но как только их губы встретились, она провела ногтями по спине Марти, оставив на ней кровавые царапины, и рассмеялась.– Стерва! – воскликнул он скорее от неожиданности, чем от боли, и отвесил ей звонкую пощечину.Ну вот ты и получила что хотела, подружка, сказала она себе, чувствуя, как от удара у нее зазвенело в ушах. Ты получила и секс, и пощечину, что тебе еще надо? Она ощутила тошноту и боль, смешанные с внезапным отвращением к самой себе. Интересно, это связано с сексом или с выпивкой, подумала она, и не следует ли ей отказаться от того или от другого.Куик уже вскочил с постели и, стоя голым на ковре у кровати, провел рукой по спине. Он растерянно посмотрел на кровь, оставшуюся на руке.– Зачем, черт побери, ты это сделала? – спросил он обиженным тоном.– Мне не нравится, когда меня суют лицом в подушку. Я боюсь задохнуться. Комплекс Дездемоны, понимаешь? Я же говорила тебе об этом.– Ей нравится то, ей нравится это! А как же я? Кто я, по-твоему, жиголо?– Нет, дорогой. Я думаю, тебе пока не хватает утонченности, чтобы им стать.Он сердито уставился на нее.– А ну тебя к черту, – сказал он наконец и ушел в ванную, захлопнув за собой дверь. Она не сомневалась, что там он будет промывать царапины и прикладывать к ним антисептик.Фелисия потянулась к столику за сигаретой, закурила, потом поискала свой бокал, нашла его и допила все, что в нем оставалось.Гарри был прав, сказала она себе. Любить Марти – значит, иметь большие неприятности, тем более, что он, вероятно, не хотел, чтобы его любили. И все же это случилось. Она ненавидела каждую минуту, когда она была без него, даже на сцене. Такого она не испытывала уже давно, с тех самых пор, как их любовь с Робби только начиналась. Ее поражало, как она могла чувствовать что-то подобное – и к кому? – к Марти Куику! Он был неподходящим человеком во всех отношениях, но это не имело значения.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52