А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

У них не было будущего, и все же она смотрела на него так, как будто он был…
— Нет, — сказал он резко, внезапно рассердившись.
— Что нет?
— Я отведу тебя в твои покои.
Она не пошевелилась, так и осталась сидеть на кровати, словно принадлежала этому месту. И в глубине души Николас знал, что это действительно так, что она должна быть здесь, лежать на спине и глядеть ему в глаза, когда он…
— Почему? — спросила она смущенно и робко. — Я думала, ты хочешь соблазнить меня?
— Я передумал.
Должно быть, он и в самом деле сошел с ума, подумал Николас в отчаянии. Она не сопротивлялась, хотя он настроился на борьбу. Она казалась почти счастливой. И она бы охотно легла и задрала юбки для него, и он бы подарил ей удовольствие, да и какая разница, любит она его или нет? Он уедет завтра, и она все забудет.
Но он не уедет, и он не сможет забыть ее. Ее прикосновения, ее запах, ее вкус. Он и в самом деле дурак, раз позволил себя очаровать.
Он поднялся и подошел к кровати. Она не двигалась и смотрела на него с выражением ожидания на бледном лице.
— Ты не должна здесь быть, — сказал он. — Я просто хотел проверить, как скоро ты начнешь кричать.
— Почему?
Это был тот самый простой вопрос, на который у него не было ответа. Он пожал плечами.
— Потому, что я дурак. Королевский дурак, и мне не нужны причины или рифмы, чтобы объяснять свои поступки.
Ее цена не велика.
Вкус меда чист и сладок.
Она на ночку отдалась,
А дальше — жизнь покажет.
Она все еще не двигалась. В полном отчаянии он подошел к ней и, взяв за руки, поднял и притянул к себе. Это было ошибкой. Ее тело было упругим, но гибким, податливым в его умышленно грубых объятиях; она пахла пряностями, и к тому же у него давно не было женщин.
— Сражайся со мной, — сказал он хриплым шепотом. — Останови меня. Выгони меня. Ударь меня и скажи, что я безумный лжец.
— Я не хочу тебя… — сказала она.
— Разумеется, хочешь, любовь моя. Ты хочешь меня так сильно, что твое тело дрожит от страсти.
— Мне просто холодно, — возразила она.
— Да, и ты знаешь, что я могу согреть тебя. Скажи, чтобы я ушел.
— Уходи.
— Скажи, что ненавидишь меня.
— Я тебя ненавижу.
— Скажи, что…
— Все, что захочешь, — сказала она, высвобождая руки, но не для того, чтобы убежать, а чтобы обнять его за шею и чуть наклонить его голову, стараясь дотянуться до его губ.
К дьяволу Бого. К дьяволу свободу и этот чертов кубок, к дьяволу все надежды на будущее. Вкус ее губ стоил гораздо больше. Вкус ее кожи, запах ее волос стоили больше, чем несколько лет благополучной жизни. Некоторые сокровища стоили того, чтобы рискнуть, и Джулиана Монкриф была самым ценным из них.
Она все еще боялась его, и он это знал. Боялась своего собственного тела. Он только попытался показать ей, какое удовольствие она может получить от своего тела, и это напугало ее больше, чем боль.
Она имела вкус дождя. Она имела вкус любви, и это пугало его больше всего. Он был не в силах остановиться. И не мог заставить ее остановить его, не дать погрузиться в это сумасшествие, неважно, как сильно он нуждался в нем.
Возможно, он и в самом деле сошел с ума, отказываясь от свободы и богатства ради нескольких коротких моментов наслаждения.
Но это будет необыкновенное, потрясающее наслаждение, память о котором останется с ним на всю жизнь. Никогда еще он так легко не признавал своего поражения.
Он целовал ее, смакуя сладость ее губ. Он целовал ее мокрые ресницы, ощущая вкус слез. Он обхватил ладонями ее лицо и чуть отвел назад, чтобы припасть к ее изогнувшейся шее, ощущая языком бешеный ритм ее пульса.
Он безумно хотел попробовать ее всю, каждый запретный уголок ее нежного тела. По странной прихоти судьбы и по своему желанию она сейчас принадлежала ему, и пусть эти мгновения будут недолгими, он тем более не собирался терять ни одной секунды. Он почти сдернул с нее платье, неуклюже запутавшись в кружевах, и чудесная тонкая сорочка начала трещать под его пальцами. Николас воспринял этот звук рвущейся ткани как своего рода разрешение и рванул тонкую сорочку от ворота до самого низа.
Он не хотел встречаться с ней глазами, не желая видеть в них страх или сомнение. Он не хотел знать, не передумала ли она.
Кровать была прямо за ее спиной, и он толкнул ее вниз и опустился сверху. Было слишком темно, чтобы увидеть выражение ее лица или что-то кроме ее белеющего в темноте тела.
Теперь он больше не колебался. Все еще полностью одетый, он навис над ней.
Она попыталась сбросить остатки сорочки, но он перехватил ее запястья.
— Скажи, чтобы я ушел, — сказал он, предлагая ей последний шанс отказаться. — Прикажи оставить тебя. Наверняка где-то есть другой мужчина, который покажет тебе истинную сладость любви, мужчина, который будет ценить тебя. Я не тот человек. Прогони меня.
Она встретила его взгляд с удивительным спокойствием.
— Если ты не хочешь меня, Николас, то тебе нужно просто сказать об этом.
— Не хочу тебя? — эхом откликнулся Николас.
Он едва не расхохотался. Даже больше того, он едва не завыл от боли, как раненое животное. Она угрожала забрать с собой остатки его жалкой души. Он не хотел совсем лишиться души.
Огонь окончательно погас, и в комнате еще больше сгустилась тьма. Сейчас в темноте он мог бы вообразить себе, что это не она, не дорогая ему женщина, а, например, кто-нибудь из придворных дам или застенчивая молочница, кто угодно, но только не эта невозможная леди, в которую он влюбился, совершив одну из своих самых ужасных ошибок.
Однако не стоило и надеяться на это.
— Не хочу тебя? — снова повторил он. — Леди, ваша невинность не устает удивлять меня. Я хочу тебя так сильно, что могу умереть от этого.
Он взял ее руку и положил себе на бриджи, чтобы она могла хотя бы через ткань почувствовать ту часть его тела, которая так удивила ее недавно, ощутить всю силу его желания.
На этот раз она не отдернула руку. Ее пальцы обхватили его, чуть сжали, погладили, пока он не испугался, что прямо тут и сейчас извергнет семя прямо ей в ладонь.
— Тогда возьми меня, — сказала она.
22
Джулиана сама не поверила, что произнесла эти слова. Она не верила, что лежит под ним в кровати в полной темноте, что ее одежда разорвана его руками. И что она ждет совершенно без страха.
Конечно, это была не совсем правда. Она боялась. Боялась боли, боялась его, боялась самых разных вещей, которые едва ли могла бы все вспомнить. Но она также боялась никогда не узнать, что такое — любить.
Потому что Николас был не прав. На свете не было другого мужчины, который мог бы научить ее любви. Должно быть, сумасшествие шута заразительно, потому что он был единственным мужчиной, которого она когда-либо любила. И она не собиралась позволить ему уехать, а затем всю оставшуюся жизнь гадать, что это значит — возлечь с мужчиной, которого любишь.
Она была рада темноте. Рада, что его взгляд не может разглядеть неуверенность на ее лице.
Странная твердая часть его тела пульсировала у нее в руке. Она теперь знала, что бы он ни говорил: он и в самом деле хочет ее.
И все же она не была готова к прикосновению его горячих рук, обхвативших ее груди. Она отдернула свою руку от удивления. Николас прижался к ее груди губами. Он обхватил сосок и стал сосать его, второй рукой поглаживая и лаская другую грудь.
И тогда она почувствовала это между ног, такое странное, напряженное. Она изогнулась, издав тихий стон, не то протеста, не то приглашения, она сама не поняла, что именно почувствовала в этот момент.
Длинные шелковистые пряди его волос мягко скользили по ее груди, а язык затеял сладостную, грешную игру с ее сосками. Казалось, Николас все делал с ленивой неспешностью. Джулиана закрыла глаза, пытаясь расслабиться.
В конце концов он отпустил ее сосок, и холодный воздух коснулся мокрой кожи. Ей хотелось, чтобы он продолжал ее целовать, чтобы так же поиграл с другим соском, но она не знала, как сказать ему об этом, внезапно застыдившись в этой жаркой, распаленной темноте.
Но не надо было ничего говорить. Ее сосок вновь оказался в плену его губ. Джулиана издала тихий стон, заставивший его прижаться к ней еще теснее.
Она была настолько поглощена не изведанными прежде ласками, что не заметила, как его руки раздвигают ее бедра, как проникают между ее ног…
Она вздрогнула, сжалась, стараясь закрыться от него, но он просто двинулся чуть вверх, не позволив ей сдвинуть ноги.
— Я не причиню тебе боли, Джулиана, — прошептал он. — Только, пожалуйста, раскройся для меня.
Она не смогла ему отказать, только не тогда, когда он говорил так горячо и ласково. Она вновь попыталась расслабиться под его поцелуями, стараясь не сопротивляться, ожидая боли.
Но боли не было. Его прикосновения были дразнящими, легкими, словно он осторожно исследовал ее, как самую великую драгоценность.
— Вы все еще боитесь меня, миледи, — прошептал он, обдав дыханием ее шею.
Она боялась, что он оставит ее, что не закончит то, что начал, не уймет это болезненное ощущение беспокойства, которое заставляло ее трепетать и дрожать.
— Нет, я не…
Он положил пальцы на ее губы, заставив ее замолчать.
— Твое тело не может лгать, милая. Ты слишком сухая.
Она не поняла, о чем он говорит, но ужаснулась, что она чем-то разочаровала его, так же, как разочаровывала своего мужа.
Он поднялся и сел, и она потянулась к нему, чувствуя себя одинокой и покинутой.
— Не оставляй меня! — взмолилась она.
Его смех был низким, чуть хриплым и очень возбуждающим.
— Никакими силами меня нельзя оторвать от тебя.
Она услышала шорох одежды и поняла с облегчением и смятением, что он раздевается. Благодарение небесам, было слишком темно, чтобы разглядеть детали, но то, что она могла увидеть, было потрясающе красиво.
Николас все еще возился со своей одеждой, и Джулиана лежала, замершая, съежившаяся и растерянная, ожидая его.
— Кажется, — сказал он, вновь придвигаясь к ней, — здесь придется потрудиться немного больше, чем я предполагал.
— Мне так жаль, — прошептала она, чувствуя себя несчастной, и вдруг поняла, что он собирается сделать. — Что это?
— Тебе должно понравиться.
— Что ты делаешь?
— Пытаюсь заставить тебя стать влажной.
Он прижался ртом к ее лону, тем самым ртом, которым он дразнил, и оскорблял, и обещал. Она попыталась отодвинуться, но он удержал ее.
— Нет! — вскричала она, но он не обратил на это никакого внимания.
Его язык продолжал свое грешное и божественное дело. Она хотела просить его остановиться, но лишь издала низкий жалобный стон и вцепилась в его голые сильные плечи, против своей воли удерживая его.
Должно быть, он понял, что у нее нет сил сопротивляться ему. Его язык продолжал дарить ей это мучительное наслаждение, а затем его пальцы скользнули внутрь, и она ощутила, как отозвалось и задрожало ее тело.
Ему следовало бы остановиться, но, кажется, он был неутомим. И когда следующая волна наслаждения накатила на нее, она оказалась гораздо сильнее. Джулиана вновь застонала, боясь и желая большего.
В третий раз волна ударила ее с необыкновенной силой, едва не поднимая с кровати. Джулиана выгнулась и закричала, вся содрогаясь. И прежде, чем волна начала спадать, Николас надвинулся на нее, с силой войдя в ее лоно.
— Я солгал, Джулиана, — прошептал он низким, чуть хрипловатым голосом.
Его тело, вжимавшееся в ее мягкую плоть, было напряженным и твердым как сталь.
— Солгал? — растерянно откликнулась она.
— Будет больно, но недолго.
— Я не хочу…
Но ее слова утонули в его жарком поцелуе. Он вонзился в нее, скользя в глубину, наполнив ее… И вдруг остановился.
Ничего подобного она в жизни не чувствовала — это восхитительное ощущение наполненности и… чего-то твердого внутри ее. Это было великолепно, но… чего-то в этом недоставало. Он начал выходить из нее, и Джулиана внезапно испугалась, уверенная, что это все.
— Нет, — выдохнула она. — Не бросай меня.
— Никогда, — сказал он, вновь вонзаясь в нее, почти наполняя ее. Почти, но не совсем.
И снова он покинул ее, и она закричала:
— Еще!
— Да, — шепнул он. — О, да! — И снова резко рванулся вперед.
Боль была резкой и глубокой, почти скручивающей все внутренности, и Джулиана хотела чувствовать эту боль, хотела чувствовать его глубоко внутри себя, где еще ни один мужчина не был.
Она ощущала, как дрожит от напряжения его тело в ее руках, лоснящееся от пота, гладкое и сильное. Она поняла, что он старается сдерживать себя. Она не хотела, чтобы он сдерживался. Она хотела его всего целиком.
— Да, — застонала она. — Еще.
Ее слова словно сняли с него запрет, разорвали путы, удерживающие его страсть. Он двигался, обхватив ладонями ее ягодицы и приподнимая ее, заставляя ее двигаться ему навстречу. Он наполнял ее так глубоко, что она уже не могла понять, где кончается его и начинается ее тело. Они стали одним целым, мокрым от пота, дрожащим в любовном угаре, и ей захотелось закрыть глаза и улыбаться от удовольствия, которое они дарили друг другу.
— Нет, — прошептал он хрипло. — Еще рано.
Она не поняла, что он хотел сказать. Он начал двигаться мучительно медленно, заставив ее сердце пуститься вскачь, а всю ее кожу вдруг начало покалывать, словно тысячи тоненьких раскаленных иголочек вонзились в нее.
Но вот он стал двигаться быстрее, проникая еще глубже, и она вдруг почувствовала, как незнакомая боль начинает сворачиваться в тугую пружину, пожирая ее изнутри. И она ощутила мгновенный приступ паники, вновь испугавшись, что он сейчас оставит ее.
— Только с тобой, — прошептал он и, скользнув рукой между их телами, принялся ласкать ее, продолжая ускорять движения.
Она чуть было не закричала, но второй рукой он закрыл ей рот, и она забилась, заметалась в его руках. Волна за волной на нее накатывала потрясшая ее радость невероятного освобождения, и она почувствовала, как изливается в нее его семя, наполняя ее тело жаром и жизнью.
Ей хотелось плакать, и кричать, и смеяться во всю силу своих легких. Ей хотелось танцевать, и прыгать, и говорить рифмами, подобно сумасшедшей, но все, что она могла, — это лежать в его объятиях и плакать от счастья, пока дрожь постепенно освобождала ее, превращая тело в мягкую, расплавленную массу удовольствия.
В комнате было по-прежнему темно, и она не могла видеть своего безумного шута, она могла лишь чувствовать его, ощущать его запах, его вкус вокруг, внутри себя. Надо было бы сказать что-то, подумала она растерянно. Сказать ему, что она его любит. Но он и так должен это знать.
Он отстранился от нее, и ей захотелось снова заплакать, но она просто обхватила руками его шею и притянула обратно к себе его сильное тело, слушая, как бьется его сердце, как с трудом восстанавливается его дыхание.
— Если ты бросишь меня, я тебя убью, — пробормотала она.
Это прозвучало далеко не нежно, и она понимала, что должна сказать что-нибудь еще, но никак не могла найти нужных слов.
Он ничего не ответил. Он просто обхватил ладонями ее лицо и поцеловал ее. И она заснула, уверенная, что наконец-то он принадлежит ей.
Он подождал, пока она глубоко заснула, пока ее руки, сжимающие его в объятиях, не расслабились, а затем осторожно поднялся с кровати. Он подумал о том, что смог утомить ее до смерти, и легкая, непроизвольная улыбка скользнула по его губам, но тут же увяла. У него нет никаких причин чувствовать себя таким довольным.
По правде сказать, все было именно так, как он себе и представлял. Полная катастрофа. Он отдал Джулиане Монкриф за один короткий час больше, чем всем женщинам, с которыми когда-либо спал, а их было не так уж мало. Если он бросит ее, она его убьет, так? Ну что ж. она и так уже уничтожила его одними лишь губами и глазами, и еще слезами, и тем, что так горячо, с такой страстью ответила на его страсть.
Он и сам не мог понять, в чем тут отличие. Те же движения, те же уловки, дарящие удовольствие, которые он выучил еще в юности. Тело ее было прекрасно, но он знавал красавиц более замечательных.
Она была всего лишь женщиной, одной из многих.
И у него не было совершенно никаких причин чувствовать себя с ней иначе, чем с другими.
И все же дело обстояло именно так. И то, что он признавал это, делало ситуацию еще хуже.
В комнате было по-прежнему темно, но первые лучи рассвета уже начали проникать сквозь закрытые ставни. Теперь он уже мог увидеть ее, его любимую леди, засохшие слезы на ее щеках, разметавшиеся по подушке волосы, мягкие губы, чуть припухшие от его поцелуев. Он очень давно имел дело с девственницами и очень боялся все испортить, но, глядя на нее, этого не скажешь. Надо было бы принести мокрые холодные полотенца, чтобы стереть кровь, а затем еще раз заняться с ней любовью, на этот раз уже совсем без боли. Ему хотелось научить ее ласкать его языком, скакать на нем верхом, хотелось увести ее в темный и великолепный мир, где царят воображение и фантазия, но все это было невозможно. Лучшее, что он мог сделать для нее, — это исчезнуть из ее жизни навсегда.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32