А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

— Я попрошу госпожу Кларансье написать об этом отцу леди Норы.
Нора почувствовала, как лицо ее заливает краска стыда. Несмотря на всю грубость лорда Монфора и случайность оказанной им помощи, она осталась жива лишь благодаря ему. И она даже не отблагодарила его за свое спасение! Вряд ли, конечно, он нуждался в словах благодарности. Но, скорее всего, они буду единственной наградой, которую ему суждено был получить, так как от ее отца он ничего не дождется. Выходит, благодарить его придется ей.
Страх, мгновенно охвативший ее при мысли о этом тяжком для нее испытании, помешал Норе расслышать обращенные к ней слова королевы. Неожиданно она почувствовала на своей руке пальцы лорда Монфора. Он увлекал ее за собой.
— Проснись, мой маленький дрозд, — прошептал он, — или ты наступишь на подол своего платья.
— Что вы делаете?
— Мы должны станцевать для королевы.
Он поставил Нору во главе шеренги дам, занял свое место среди джентльменов напротив и поклонился. Танец начался. Дамы и кавалеры сблизились, и она протянула ему руку, как требовал того танец. Он сжал ее пальчики и, повернувшись, они медленно поплыли по залу под аккомпанемент флейты, барабана и клавесина. Затем, по ходу танца, они остановились и, повернувшись лицом друг к другу, сделали шаг вперед. Их сплетенные руки образовали арку у них над головами. Лорд Монфор наклонился к ней так близко, что она увидела фиалковые крапинки в его глазах. Рубин у него в ухе, казалось, подмигнул ей.
— Зачем ты скрываешь такую великолепную грудь?
Она застыла, но тут же лорд Монфор увлек ее вперед, склонился над ее рукой и преклонил колено. Когда она описала круг и присела перед ним в реверансе, он поднялся и, стиснув ей руку, улыбнулся.
— Твоя кожа своим цветом напоминает клубнику в молоке. Глупо скрывать такое сокровище.
Нора вспыхнула и открыла рот, но оттуда не вырвалось ни звука. В этот момент дамы должны были отойти от кавалеров, и с необычайным проворством она поспешила прочь. Лорд Монфор рассмеялся ей в спину и вместе с другими джентльменами зашагал к дамам. Приблизившись к Норе, он взял ее за руку, и они заскользили между стоявшими лицом друг к другу дамами и кавалерами.
«Поступки дам нам говорят, что жалобы их ложны, — прошептал он ей в самое ухо, — и проявляют внешне неприязнь они к тому, чем жаждут обладать…» Ты ведь любишь Катулла, не так ли? Какой беспутный учитель дал тебе его стихи? '
— Я…
— Оказывается, мышка не такая уж и мышка, какой притворяется. Во всяком случае, не с такими пышными сочными плодами и дрожащим голоском, в котором явственно звучит приглашение.
Никогда прежде не чувствовала себя Нора такой униженной, как в этот момент. Ей хотелось разрыдаться в голос прямо посреди придворного танца, на глазах у королевы и всего двора, и она с силой стиснула зубы, стараясь удержать готовые брызнуть из глаз слезы. Они проплыли между стоявшими друг против друга дамами и кавалерами, и она присела перед ним в реверансе. Когда он склонился над ней, она прошептала:
— Не знаю, почему вы мучаете меня, но я прошу вас прекратить это.
Соединив и подняв руки над головой, они пошли по кругу. Нора не поднимала глаз и была рада, что он молчит. Но ей следовало знать, что долго это не продлится.
— Моя бедная, маленькая птичка, ты не имеешь ни малейшего понятия, как играть в подобные игры.
Он наклонился к ней, слегка задев ее по щеке прядью своих волос. Она подняла голову и устремила на него полный суровости взгляд. К своему несказанному удивлению она не увидела на этот раз в его глазах раздражения, ни насмешки.
— Мне, вероятно, следовало бы обнажить спину и дать тебе в руки цеп, — проговорил он, — дабы ты могла подвергнуть меня заслуженному наказанию. Но, увы, мои прегрешения малы, как вздох ангела, так что тебе придется распроститься со своими мечтами о мести. Мужайся, Нора Бекет, наш танец подошел к концу.
Он отвел ее назад к королеве, усадил на подушки и тут же отошел, присоединившись к кружку блестящей молодежи в кружевах и драгоценностях. Остаток вечера Нора провела, прислуживая Марии и ругая себя последними словами за то, что у нее не хватило мужества влепить лорду Монфору пощечину прямо здесь, в королевском зале для приемов.
За королевскими конюшнями находился небольшой огороженный участок, где под навесом у Норы жили ее питомцы. К ним она и направлялась на следующее утро после танца с лордом Монфором, торопливо идя по дорожке, ведущей к конюшням. Ее юный паж, Артур, семенил сзади с корзинкой в руках. Вторую, более тяжелую корзину несла сама Нора.
Хотя стоял уже конец апреля, по утрам было все еще очень холодно, и поверх платья Нора накинула отороченной мехом плащ. Плащ был старым, но это как нельзя более отвечало ее целям. При ее приближении к огороженному участку к хору, начатому малиновками и воробьями, присоединились тявканье и визг. Открыв калитку, Нора вошла внутрь. Артур скользнул за ней и тут же закрыл калитку на щеколду. Мгновенно их окружили толстые, неуклюжие щенки. Трехлапая гончая приветствовала Нору радостным лаем, тогда как черно-белый метис закружился в полном восторге на месте, пытаясь поймать собственный хвост.
Оставив Артура кормить всю эту свору беспризорников, Нора с миской, полной мясного фарша, направилась к навесу. Здесь в куче соломы спали два щенка мастифа, которых она везла с собой, когда на них напал Черный Джек. Она поставила перед щенками миску и тут же рассмеялась, увидев, как забавно зашевелили они носами, почуяв запах мяса. Когда они все доели, она положила их в большую корзину, в которой принесла еду своим беспризорным питомцам. Щенки свернулись клубочком и тут же уснули. Артур накрыл корзину сверху куском старого бархата.
Нора бросила на корзину взгляд, полный сомнения.
— Я все-таки не совсем в этом уверена, Артур.
— Мастифы очень ценятся, миледи. А эти двое, когда вырастут, смогут достать передними лапами до плеча взрослого мужчины.
Улыбнувшись горячности, с какой он произнес эти слова, Нора дернула его слегка за светлый чуб. Нежный, живой мальчик, он был таким же сиротой, как и ее четвероногие питомцы. Она встретила его два года назад, когда жила в дальнем имении, куда отослал ее отец. Ее управляющий притащил к ней Артура, всего избитого и окровавленного, обвиняя его в краже хлеба с кухни и, что было еще хуже, книги. Ей потребовалось несколько часов, чтобы выведать у мальчика историю его несчастий. Родители у него умерли от лихорадки. В семь лет работать в поле он не мог, поэтому его оставили при кухне, где он целыми днями отскребал горшки и кастрюли, питаясь одними объедками. Наконец он не выдержал ужасных болей в животе и стащил кусочек хлеба. Книжку он прочесть не мог, но ему очень хотелось посмотреть, как выглядят написанные слова. В тот же день Артур стал ее пажом, У нее, наконец, появилась возможность заботиться о ком-то, кроме себя.
Когда они вернулись во дворец, Нора оставила Артура в своей комнате присматривать за щенками, а сама направилась в бельевую с намерением завершить одно важное дело. Там она вытащила из рукава платья клочок бумаги и сложила его несколько раз, с тем, чтобы он уместился под золотой лентой для отделки. Затем, взяв свою перчатку из лайки, она пришила ленту со спрятанным под ней клочком бумаги к ее манжете в том месте, где был узор.
Сделав последний стежок, она позвала служанку и с ее помощью облачилась в отделанное серебряным кружевом черное платье. Кружево было спорото ею со старого платья, из которого она выросла еще несколько лет назад. Одевшись, она накинула на плечи свой лучший плащ и отправилась одна во внутренний садик на территории дворца.
В этот час придворных в садике не было, и ее могли видеть лишь несколько слуг. Медленно она прошла по дорожкам между кустов, подстриженных в форме геометрических фигур, и клумб с почти распустившимися цветами и, дойдя до ограды, присела на облупившуюся каменную скамью. Рука ее, невидимая в пышных складках плаща, опустилась, и перчатка с зашитой в ней запиской упала в траву. Она подняла голову и какое-то время смотрела на небо, затем поднялась и подошла к фонтану. Несколько мгновений она стояла там, слушая журчание воды, льющейся из раковины в руке каменного херувима, после чего повернулась и направилась ко входу во дворец.
Открывая дверь, она бросила взгляд через плечо и увидела, как один из садовников, пошарив рукой в траве под скамьей, поднял перчатку и сунул ее себе за пазуху. Удовлетворенно кивнув, Нора вошла во дворец.
Тайным агентом она стала совсем недавно. Всего лишь несколько месяцев назад, после того, как ей пришлось присутствовать при казни. Королева приговорила к сожжению на костре нескольких еретиков, и в тот день в Смитфилде собралась огромная толпа поглазеть на казнь последнего из них. Это была совсем еще юная девушка, не старше четырнадцати лет. Нора слышала, как в толпе кто-то сказал, что она была неграмотной деревенской девчонкой, не сумевшей ответить епископу на вопрос о значении мессы.
Нора прибыла в Смитфилд, когда пламя уже лизало лицо осужденной. Брошенный в костер порох, взрыв которого должен был прекратить ее мучения почти мгновенно, почему-то не воспламенился, и она ужасно кричала. Внезапно кожа у нее на животе лопнула, и оттуда вывалились внутренности. Нора, стоявшая в толпе придворных, рухнула на землю, потеряв сознание.
Королева Мария, будучи католичкой, горела решимостью вернуть Англию в лоно католической церкви, что было вполне осуществимо, так как по крайней мере половина жителей королевства все еще оставались католиками, хотя, конечно, Лондон и его окрестности кишели протестантами. Мария была доброй женщиной, но в ее глазах ересь являлась самым чудовищным грехом. Она карала за нее, как и ее супруг, король Испании, огнем. Все это было известно Норе, но до того дня в Смитфилде она была верна своей государыне, так как не представляла себе всего ужаса смерти на костре. В ночь после сожжения девочки, когда она, полупьяная от вина, лежала в своей постели не в силах уснуть, Нора изменилась.
До этого она знала в своей жизни лишь послушание и обязанности, видя в этом искупление за собственное рождение. Но в ту ночь что-то в ней взбунтовалось. Душа ее искала ответа у Бога, и когда забрезжил рассвет, она знала этот ответ. Христос никогда бы не согласился на сожжение человеческого существа на костре, так как это было чудовищной жестокостью. Королева была не права. Католические короли Франции и Испании были не правы.
Но королева оставалась королевой. Вся надежда была на ее сестру, терпимую и обладавшую блестящим умом Елизавету. Принцесса считалась еретичкой, но Мария не осмеливалась сжечь ее, как других, из страха, что тем самым она подпишет себе смертный приговор. И все же фанатичные католики при дворе продолжали убеждать Марию отрубить принцессе голову. Елизавета нуждалась в помощи.
В качестве фрейлины королевы Норе часто приходилось слышать разговоры о заговорах. Уверенная, что какие-то из этих сведений могут пригодиться Елизавете, она попыталась поговорить с другом принцессы, сэром Вильямом Сесилом во время одного из его редких посещений двора. Обладавший, как и его госпожа, принцесса, недюжинным умом, хитрый Сесил поначалу отказался говорить с ней на эту тему. Но она проявила настойчивость и, встретившись с ней тайно, он наконец убедился в ее искренности и сказал, что будет рад ее помощи. С тех пор, когда ей удавалось раздобыть какие-либо важные с ее точки зрения сведения, она записывала их шифром на клочке бумаги, прятала его в своей перчатке и оставляла перчатку во внутреннем садике. В конце концов записка попадала к Сесилу, а перчатка возвращалась опять к ней.
Сегодня в зашифрованном послании говорилось об охоте на трех еретиков, авторов оскорбительных баллад и памфлетов, в которых подвергались резкой критике королева, ее испанский супруг и сожжения еретиков на костре. Один из сочинителей, Арчибальд Даймок, даже назвал королеву Марией Кровавой.
Из садика Нора возвратилась в свою комнату чтобы забрать Артура, щенков и служанку. Все трое вышли во двор, где их уже ждала карета. Грум помог усесться Норе и забросил внутрь Артура. Затем, с корзинкой в руках, села служанка. Нора плотнее закуталась в плащ и откинулась на спинку сиденья.
— Надеюсь, ты прав насчет мастифов, — сказала! она Артуру. — Я действительно очень на это надеюсь.
3
По окончании их танца перед королевой Кристиа усадил Нору Бекет на подушки и вернулся к своим приятелям. Он не испытывал никаких угрызений совести за доставленные им девушке муки. Поделом ей, этой мышке, которая вот уже несколько дней, разыгрывая из себя недотрогу, заставляет его кипеть от страсти. Как же он желал ее! Он желал ее уже в ту минуту, когда обрушился на нее с яростью за то, что она помешала ему разделаться с Черным Джеком. Вероятно, страсть его распаляла ее манера одеваться — укутывая себя с головы до ног. Все эти покров вызывали в нем непреодолимое желание сорвать и посмотреть, какой она была под ними.
Некоторые женщины, мелькнула у него мысль, тычат во всех своей невинностью, как алебардой. Женщины, подобные Норе. Насколько же проще иметь дело с откровенными шлюхами, такими, как, например, те, что подают ему в таверне мясо с пивом, сверкая голыми грудями в глубоком вырезе платья. За годы, что прошли с того дня, как отец нашел его, ему встречалось немало знатных дам, которые бросали украдкой взгляды поверх своих вееров на его гульфик и постоянно надоедали ему записками, умоляя назначить им свидание.
Всех женщин, от простолюдинок до знатных дам, привлекало в нем одно — его красота, красота, которая доставляла ему больше хлопот, чем удовольствий. И никто из них не был способен разглядеть под блестящей маской графского сына сложное, противоречивое существо, состоявшее словно из сшитых вместе где золотой нитью, где простой бечевкой, кусков шерсти и шелка, фетра и бархата…
Присоединившись вновь к своим друзьям, Кристиан, в паре с Роджером Мортимером, сел играть в карты, желая, главным образом, повернуться спиной к девушке, которую все называли мышью и которая, по его глубокому убеждению, являлась скорее настоящим фениксом. Он уже выиграл целое состояние у маркиза Винчестерского, когда объявили о приходе Эдмунда Боннера. При этом имени двое игравших с Кристианом дворян что-то нечленораздельно прошипели, один вполголоса чертыхнулся, и на лицах некоторых членов королевского совета появилась такая гримаса, будто им хотелось плюнуть.
Кровавый Боннер, называли его люди. Епископ Лондона и главный инквизитор, сжигавший на костре еретиков. Роджер Мортимер как-то рассказал Кристиану, как Боннер казнил за ересь старого сапожника, вся вина которого заключалась в том, что, не умея ни читать, ни писать, тот ничего не понял в мессе. Следя сейчас за шествием через зал Боннера, Кристиан слегка повернулся на своем стуле. Епископ был таким толстым, что, казалось, его вот-вот разорвет. Из-под головного убора у него по круглым мясистым щекам ручейками стекал пот, теряясь в пышных складках епископского облачения. Кристиан зевнул, бросил карты на стол и, полуприкрыв веки, устремил взгляд на принесенные Боннером королеве на подпись бумаги.
Поклонившись Марии, Боннер подал знак следовавшему за ним слуге с подносом, на котором лежали бумаги, приблизиться. Тот мгновенно повиновался и, протянув поднос королеве, застыл на месте. Мария взяла бумаги и, продолжая разговаривать о чем-то с епископом, подписала их одну за другой.
Один из дворян, пришедший вместе с Боннерому внезапно обернулся и перехватил устремленный на епископа и королеву взгляд Кристиана. Светлые, как сияние луны, волосы обрамляли лицо дворянина, слегка кудрявясь над ушами. Несмотря на худобу и пронзительный взгляд, Луис д'Атека, благодаря своему пышному наряду и горделивой осанке, производил весьма внушительное впечатление. Встретившись глазами с Кристианом, д'Атека злорадно ухмыльнулся и отвесил поклон. Кристиан, не ответив, вновь вернулся к своим картам.
Боннер принял у королевы подписанные ею бумаги и вместе со своим эскортом направился к выходу, Луис д'Атека, идя последним, задержался возле Кристиана
— Вас не было на мессе.
Кристиан бросил карту на стол и, не поднимая головы, лениво процедил:
— Я молюсь дома.
— Позвольте мне в этом усомниться. Негоже знатным подданным королевы пропускать мессу, подавая тем самым дурной пример простонародью.
— Вы что, отмечаете все случаи нашего отсутствия, посылая затем подробные отчеты об этом Ее величеству? Как же это должно быть утомительно, испанец. И как понятно.
Рука д'Атеки легла на эфес шпаги.
— Неужели вы думаете, — презрительно проговорил он, откидывая мешавшую ему полу плаща, — что мне нравится прозябать на этом унылом, варварском острове?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43