А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Теплого, холодного — неважно, главное — крепкого, такого, чтобы оглушил мозг и убил чувства, теснившиеся в его груди. Киприан хотел было снять перчатки, но услышал за спиной какой-то звук и обернулся:
— Ана, куда ты спрятала…
То, что Киприан замолк на середине фразы, могло означать одно из двух, мрачно подумала Элиза, нервно сплетая пальцы и крепче прижимая руки к животу. Либо он удивлен и обрадован, либо поражен и крайне разозлен тем, что она все еще здесь.
— Элиза… — Здравствуй, Киприан.
Воцарилось долгое, неприятное молчание. Элиза лихорадочно придумывала, что бы такое сказать.
— Давай я помогу тебе снять пальто.
Она шагнула к нему, но Киприан не пошевелился.
— Ты здесь, — пробормотал он скорее самому себе, чем ей.
— Да. Ксавье и Ана повезли Обри к родителям. А я осталась, — добавила она без всякой на то необходимости. Лицо Киприана было неподвижно; по нему ничего невозможно было прочесть, а его глаза — его прекрасные темно-синие глаза — походили на окна, закрытые ставнями, и не выдавали никаких чувств.
— Почему же ты… — Он откашлялся и начал снова: — Почему ты осталась?
Элиза отвернулась, ей вдруг стало невозможно выносить тяжесть его взгляда. Почему она осталась? Если она ответит честно, то ее душа будет обнажена перед ним, обнажена и совершенно беззащитна. Но она ведь знала, на что идет, когда решила остаться.
— Дело в том, что… — Элиза запнулась и прерывисто вздохнула, потом снова повернула к Киприа-ну лицо и взглянула ему прямо в глаза. — Дело в том, Киприан, что я… я люблю тебя. К чему притворяться?
Он словно окаменел, всего на долю секунды, но она заметила, и ей показалось, что ее наотмашь ударили по лицу. Сцепив руки за спиной, он качнулся на каблуках.
— Я думаю, тебя влечет ко мне, Элиза. Но это всего лишь физическое влечение. Это не любовь.
— Неправда! — взорвалась Элиза. — Это — любовь. Ты не видишь ее потому, что не имеешь никакого представления о любви. Ты так долго ненавидел, что не умеешь любить. Но я умею, так что не смей говорить мне, что я чувствую к тебе всего лишь физическое влечение!
После этой ее вспышки во взгляде Киприана появилось замешательство, словно он никак не мог — или не хотел — понять смысл ее слов. Больше, чем когда-либо, Элизе хотелось бежать от этого взгляда, от того прискорбного факта, что Киприан не ответил ей так, как она надеялась. Но она уже достаточно бегала, напомнила себе Элиза. Она начала этот поединок — она должна его закончить.
С мужеством, рожденным отчаянием — и самым сильным желанием, какое она когда-либо чувствовала, — Элиза разжала стиснутые руки, сделала медленный, глубокий вдох и заставила себя подойти к Киприану вплотную. Преодолевая его сопротивление, она потянула к себе из-за спины его левую руку.
Не говоря ни слова, Элиза начала снимать с руки Киприана перчатку, стягивая ее с каждого пальца по очереди, пока вся перчатка не скользнула ей в руки. Какое-то мгновение она держала ее, ощущая тепло руки Киприана, сохраненное тонко выделанной кожей. Потом положила перчатку на ближайшее кресло и подняла глаза на лицо неподвижно стоявшего перед ней мужчины.
За первой перчаткой последовала вторая, но глаза Элизы и Киприана больше не отрывались друг от друга, и с каждым движением, с каждым пальцем, освобожденным из кожаного плена, Элиза чувствовала, как падает еще один барьер между ними. Пусть для него это просто плотская страсть — для нее это была любовь. Никаким другим словом невозможно было Назвать это всепоглощающее чувство, это смешение желания, обожания и безумной жажды исцелить все его раны — прошлые, настоящие и будущие. Она хотела сделать его счастливым, потому что, как ни странно, это, по-видимому, было единственное, что могло сделать счастливой ее саму. Все это было так сложно и не поддавалось логическому объяснению, но Элиза твердо знала, что это — правда.
Вторая перчатка упала с руки Киприана, и Элиза, отложив ее в сторону, дрожащими пальцами коснулась пуговиц его пальто.
— Элиза… — Его рука легонько сжала ее запястье, словно намереваясь остановить, но рука Элизы упорно продолжала свое занятие даже в теплом кольце его пальцев.
Одна пуговица — вторая — третья. Его глаза становились все темнее и затягивали Элизу, как в омут. Опасное дело — соблазнять мужчину, подумала здравая частица ее сознания. Вдвойне опасное, когда в нем участвует нечто гораздо большее, чем просто тело. Элиза распахнула полы его отсыревшего шевиотового пальто, и обе ее руки легли на жилет, прижавшись ладонями к твердой груди, ощущая ее тепло сквозь ткань жилета и рубашки.
Киприан что-то тихо пробормотал, но слова перешли в стон, вырвавшийся, казалось, из самой глубины его души. Его рука поднялась к ее волосам. Он погладил их раз, потом другой и, нахмурившись, стал вытаскивать шпильки. Потом снял сеточку, удерживавшую прическу, и почти завороженно наблюдал, как тяжелый поток волос заструился по спине Элизы. Он снова провел рукой по ее волосам, легчайшим прикосновением, вниз до самой талии, и все это время Элиза смотрела ему в лицо, а ее дыхание, казалось, остановилось в груди где-то на полпути к горлу. На лице Киприана появилось страдальческое выражение. Перед ней был все тот же неистовый человек, который так пугал ее меньше месяца назад, но теперь он сам казался испуганным. Нет, не испуганным. Измученным. Его тянуло к ней, это было совершенно очевидно. Но его мучило огромное различие между ними. Если бы она могла заставить его забыть обо всем, что их разделяло, и помнить только о том, что их объединяло! Обо всем том, в чем они так подходили друг другу.
— Я люблю тебя, Киприан, — прошептала она снова, с удвоенным усердием принимаясь за пуговицы его жилета, и вскоре руки ее скользнули под расстегнутый жилет и обвили его талию. — Даже если ты не хочешь, чтобы я любила тебя, я ничего не могу с собой поделать.
Неожиданно руки Киприана обхватили Элизу, и он прижал ее к себе с такой силой, словно хотел вобрать внутрь себя и удержать навеки.
— Я хочу, — выдохнул он в ее волосы. Его губы стали покрывать поцелуями ее лоб, глаза, потом добрались до рта. — Хочу!
Элизе захотелось раствориться в этом поцелуе, утонуть, кануть в него навсегда и никогда больше не появляться на свет. Но, продолжая обнимать ее все крепче, Киприан тем не менее оторвался от ее губ и заглянул глубоко в глаза.
— Черт побери, Элиза! Ты так невинна. Ты просто не понимаешь, что делаешь.
— Ты хочешь, чтобы я любила тебя, — возразила Элиза с улыбкой. Тайный смысл его неохотного признания наполнил ее сердце радостью так, что оно готово было лопнуть. Он хотел, чтобы она любила его! — Ты хочешь, чтобы я любила тебя, Киприан, и я люблю тебя.
— Да, я всегда этого хотел. Какие же были шансы у такой неопытной девушки, как ты, устоять перед человеком, поставившим себе цель соблазнить ее?
— Как долго еще ты будешь путать плотское желание и любовь? — требовательно спросила Элиза, ни в малейшей степени не смущенная его упорным сопротивлением. Она чувствовала вкус любви в его поцелуях, и это был упоительный вкус сладчайшего из триумфов.
Элиза взялась за полы расстегнутого жилета Киприана и потянула, так что он вынужден был наклониться к ней, и лица их почти соприкоснулись.
— Ты никогда не смог бы заставить меня полюбить тебя. Хотеть тебя — да, — признала она. — Но полюбить… — Она остановилась, потому что от волнения у нее к горлу подступил комок. — Я полюбила тебя сама. Не ты заставил меня любить… и перестать любить ты не можешь меня заставить.
Мучительно долгое мгновение их взгляды не отрывались друг от друга. Если бы он поверил ей!
Если бы чувствовал то же самое!
Потом со вздохом, означавшим капитуляцию, губы Киприана прильнули к ее губам. Глаза Элизы закрылись, но ей не нужно было видеть, не нужно было слышать слова, которые он бессвязно, бормотал между поцелуями, для того чтобы понять: у него есть чувство к ней. Называет он его любовью или нет, было ей уже неважно, главное — оно было не менее сильным, чем ее чувство к нему.
Киприан подхватил Элизу на руки, не переставая целовать. Ее губы раскрылись, его губы прижались к ним еще крепче, в какие-то доли секунды пробудив в ней неистовую страсть. Весь ее страх, что Киприан оттолкнет ее, отвергнет принесенный ею дар, растворился в поднимающемся, закипающем в ее душе ощущении торжества.
Киприан сел на кровать — когда они успели подняться по лестнице, найти спальню, где Элиза продолжала разжигать огонь их страсти, все еще боясь поверить в свой успех и отчаянно желая поверить? Он уютно устроил ее у себя на коленях, заключил в объятия и произнес:
— Прости меня, Элиза. Прости за все, что я говорил тебе прежде.
— Это неважно. Я люблю тебя.
— Я не должен был уходить…
— Ты вернулся. Я люблю тебя.
— Нет, это ты осталась. Это большая разница.
— Я люблю тебя. Я люблю тебя, Киприан Дэйр. Я просто не могла больше бежать от этого.
Он взглянул на нее сверху вниз. Комнату освещал только тусклый свет, проникавший через открытую дверь, но Элиза увидела все, что ей так нужно было увидеть. Лицо Киприана еще никогда не было так серьезно; глаза его никогда еще не были полны таким откровенным чувством. Элиза ощущала силу этого чувства даже в его прикосновении. Оно просто разрывало Киприана, и душа Элизы разрывалась в ответ от переполнявшей ее нежности. Элиза обвила руками шею Киприана и попыталась притянуть его к себе, но Киприан не поддался; его глаза продолжали изучать лицо Элизы, как будто обнаружили в нем нечто новое. Он отвел длинный локон с ее щеки и стал ласкать его, пропуская между большим и указательным пальцами.
— Я не ожидал… такого, — пробормотал он. — Я не ожидал тебя.
Элиза прижалась щекой к его руке.
— Я тоже не ожидала, что полюблю такого человека, как ты, — честно призналась она. — И не ожидала, что любовь может быть такой… непреодолимой.
— Да. — Он снова посмотрел ей в лицо, и их взгляды соединились. Их души соединились. — Совершенно непреодолимой.
Киприан поцеловал Элизу. Это было простое прикосновение губ к губам, плоти к плоти, какое проделывали, должно быть, миллионы пар на протяжении миллиона лет. Но это было и нечто гораздо большее. Этим поцелуем Киприан отдавал ей свое сердце; он отдавал его ей в полное и бессрочное владение, а самое главное — по крайней мере, для Элизы — с огромной нежностью брал ее сердце под свою опеку. Она чувствовала это по тому, как нежно, почти целомудренно скользили его губы по ее губам. Она слышала это в стуке его сердца под ее пальцами, ощущала каждой клеточкой своего тела. Я люблю тебя, Элиза, слышалось ей. Только тебя. Всегда — тебя.
Произнес ли он эти слова вслух или это их души говорили друг с другом? Элиза открыла глаза, когда Киприан положил ее на кровать и наполовину накрыл ее тело своим.
— Я надеюсь, ты никогда не пожалеешь о своем выборе, Элиза.
Прежде чем она успела заверить его, что не пожалеет, или спросить, правда ли он сказал те слова, которые ей послышались, его рот приник к ее рту с той пылкостью, которую она хорошо знала и любила.
Это был ее мужчина. Ее, и только ее. И она никогда не позволит ему уйти и никому его не отдаст.
Элиза вся раскрывалась навстречу неистовому натиску Киприана, ибо только так могла обрести то чудесное единение с ним, которое заставляло ее парить где-то на невообразимой высоте. Она открыла рот навстречу властным движениям его губ, раскинула руки навстречу мощи его объятий. И когда он тесно и настойчиво прижался к ее лону, раздвигая коленом ее ноги и требуя всех прав, каких только мужчина может требовать от женщины, она выгнулась навстречу его плоти, в истинно женской манере требуя, чтобы он взял то, что она предлагала ему.
Киприан двинулся на нее, стремясь всем своим существом почувствовать, что они вновь едины, но его брюки и ее смявшиеся юбки встали преградой на его пути.
— Если бы мы были на Мадейре, нам не пришлось бы столько на себя надевать, — прошептала Элиза между захватывающими дух поцелуями.
— Я увезу тебя на Мадейру, на Бермуды, в Вест-Индию, где мы сможем бродить голыми в джунглях, если захотим. И я буду любить тебя в тени пальмы или на пустынном пляже…
Элиза вскрикнула от удовольствия, когда его рука скользнула вверх по ее бедру, поднимая юбки.
— Я буду любить тебя даже в море. — Пальцы Киприана скользнули дальше, даря ей то немыслимое наслаждение, о возможности которого Элиза даже не подозревала раньше. До Киприана. — Я буду заниматься с тобой любовью каждый день, пока не умру. Пока не умру от любви к тебе.
Вот оно, снова. Он сказал, что любит ее. Элиза не отрываясь смотрела на лицо Киприана. В следующее же мгновение она ощутила, как ее тело сотрясает безудержная дрожь, однако все же не настолько сильно, чтобы она не в состоянии была потребовать от Киприана полного и окончательного признания.
— Ты любишь меня… правда? Ты любишь меня, Киприан… так же, как я… о-о… как я люблю тебя?..
Это уже начиналось. Последний взлет; последний взрыв неописуемых ощущений в том заветном местечке. Но Элиза держалась из последних сил, ухватившись за полы жилета Киприана. Ей нужно было услышать те слова еще раз.
Киприан опустил голову к изгибу ее шеи и зарылся губами куда-то возле уха.
— Я люблю тебя, — прошептал он, борясь с собственным неудержимым желанием и продолжая возносить ее на все новые высоты наслаждения. — Я люблю тебя, Элиза.
В ней словно поднялась приливная волна. Любовь. Желание. Взрыв множества самых разных чувств, которые и назвать-то было нельзя. Последний экстаз. Последняя вспышка. Элиза содрогалась в конвульсиях невыразимого наслаждения, изгибаясь навстречу его руке, а его слова звучали у нее в ушах снова, и снова, и снова. Я люблю тебя. Я люблю тебя.
Он ее любит.
В окутавшем ее тумане Элиза даже не поняла, когда Киприан успел, снять с нее одежду, и лишь смутно могла припомнить, как ее приподнимали и поворачивали его руки, одновременно нежные и настойчивые. Киприан ухитрился стянуть с нее юбку и корсаж, панталоны и сорочку, чулки и ботинки так, что она ничего не почувствовала. Она ощущала только, что, хотя в комнате было холодно, ее кожа излучала нестерпимый жар, поднимавшийся откуда-то изнутри, и Элизе уже казалось, будто вся она охвачена пламенем.
Последние сладостные содрогания еще прокатывались по телу Элизы, когда она открыла глаза и взглянула на Киприана. Он начал было снимать жилет, но остановился, медленно обводя взглядом ее всю, от разметавшихся волос и обнаженной груди до беззащитно открытого лона и бесстыдно раскинутых ног, не встречая теперь никаких препятствий, потому что на Элизе не осталось ни лоскутка. Первым ее движением было схватить какую-нибудь простыню, хоть что-нибудь, и прикрыть свою наготу, но она заставила себя лежать спокойно. Ее кожа порозовела от смущения, но Элиза не двигалась, не отрывая глаз от мужчины, которого любила, словно желая дать ему понять, что никогда больше ни в чем ему не откажет. Никогда.
Она увидела, как Киприан судорожно сглотнул, потом поднял глаза, и, если у Элизы еще оставались какие-то сомнения, один взгляд на его лицо развеял их раз и навсегда. Ибо все в Киприане — сияние глаз цвета полуночного неба, страстное желание, исказившее суровые красивые черты, нетерпеливое напряжение великолепно вылепленного тела — все говорило о любви. И средоточием этой любви и страсти была она.
— Киприан, — прошептала Элиза, сгорая от желания, чтобы он был рядом с ней. Внутри ее. — Киприан…
Жилет тут же был отброшен; чуть ли не раньше, чем он успел приземлиться на пол, за ним последовала рубашка. Сапоги разлетелись в разные стороны, и Киприан рывком стянул с бедер плотно облегающие брюки.
Теперь он стоял перед Элизой в горделивой наготе, но все еще не двигался, словно желая дать ее глазам насладиться им, как до этого его глаза наслаждались ею. Это было больше, чем Элиза могла вынести. Дыхание ее участилось, сердце зашлось от страсти к застывшему перед ней мужчине, прекрасному, любимому, единственному.
Элиза подняла руку, призывая его прийти к ней, облегчить неимоверное напряжение, скрутившее ее тугим узлом, натянувшее каждый нерв, каждый дюйм ее тела. Он был нужен ей. Ну почему же он медлил?
Киприан сжал ее пальцы, но остался на прежнем месте. Элиза видела его жезл, твердый, трепещущий от возбуждения. Готовый войти в нее. Она поняла, что Киприан хочет ее с такой Же неистовой силой, с какой она хотела его, но вместо того, чтобы тут же накрыть ее тело своим, он склонил голову и поцеловал ее руку, каждый сустав, кончик каждого пальца, потом перевернул кисть и поцеловал нежную ладонь.
— Прости меня, Элиза.
— Простить? — Ее сердце замерло. — За что?
— За все. За все, что я сделал тебе. — Он замолчал и снова сглотнул. — За каждый жестокий поступок и каждое грубое слово.
Сердце Элизы мгновенно забилось снова. А она-то уже испугалась, что он передумал!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38