А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Затем угостил больного хмельным медом, молоком и подал люльку с крепким табаком.
— Выздоровеешь, казаче, не такие раны залечивал, — успокаивал казака. — Однажды ночью на пасеке моего Серка волк покусал, не меньше чем тебя ляхи. За неделю зажило от тысячелистника с воском.
Ночью, когда старик Омелько спал на печи, Карпо потрогал Явтуха за плечо:
— Спишь, Явтух?
— Да разве уснешь с этими мыслями. Голова разрывается, когда подумаю об Орине: так без креста и умерла, бедняжка.
— С крестом, известно, не так страшно. Но мне вот и с тринадцатью крестами неохота помирать, прости господи. У меня же дети… Э-эх, душа моя, словно овечий хвост, снова в репейнике… Не собираюсь я помирать, сто чертей в печенку, Явтух! Неужели наши казаки не довезут кумушку?
— Довезут! Говорили, что снова веревками, как дитя, спеленают.
— Может быть, и довезут. А тут у деда Омелька и я выживу, не помру. Седлай, брат, коня да скачи в Белую Церковь…
— Вот те и на!.. У тебя снова жар, Карпо, успокойся. Может, дать попить воды или… водки? У меня есть немного.
Карпо попытался улыбнуться. При бледном свете, проникавшем в хату сквозь узкое окошко, Явтух едва заметил на его лице слабую улыбку. Но все же заметил и понял.
— Зачем обивать пороги мне у разных церквей, белые они или желтые? Выздоровеешь — вдвоем и поедем.
— Нам не до шуток, Явтух, я говорю серьезно. Слыхал, старик говорил вчера вечером, что батько Хмель уже прошел с войском на Белую Церковь. Разве усидишь в Чигирине, когда эти изверги уже потрошат пограничные полки? Если бы прямо сейчас ты выехал на Володарку, то завтра к вечеру был бы уже в Белой Церкви.
— Ну, приезжаю в Белую Церковь, говорю: «Здравствуйте, с кем не виделся!..»
— Скажешь и это, а как же. Здравствуйте, люди добрые, укажите, мол, пожалуйста, дорогу к Хмельницкому. Потому что я привез ему, как гетману всей Украины, важные вести!
— А как же, ждут не дождутся там Явтуха. Его только и не хватает у гетмана…
— Погоди же, право, не хватает! Гетман, может быть, до сих пор и не знает о нападении шляхты на Красное и гибели Нечая. А кто ему расскажет всю правду? Скажешь, казак Полторалиха послал. Доложишь, что ляхи напали ночью, со всех сторон подожгли местечко, а Нечай погиб… А потом уже отдашь ему эту грамоту и скажешь, где взял ее, у кого вырвал из рук, и как молодую жену потерял — тоже расскажешь.
Явтух молчал. Взял грамоту из рук Карпа. Но как его, немощного, оставить одного у чужих людей?
— Хорошо, Карпо, поеду! — наконец согласился он. — Скажу — Карпо прислал. А ты не залеживайся, выздоравливай. Все, что знаю, расскажу: и как ляха Игноция поймал и допрашивал с помощью нагайки, и об одиннадцати бочках водки для сотников, и о паненке Томилле все расскажу…
— О Томилле не надо! У каждого из нас, как и у Данила Нечая, бывают заскоки. Зачем говорить гетману об умершем? А вот о том, что Гелена, вырываясь из твоих рук, бросилась к ляхскому ротмистру, — об этом скажи. Но только после того, как отдашь грамоту. Да скажи, Явтух, что и твою Орисю они, проклятые иезуиты с кумушкой, на тот свет отправили без молитвы…
Явтух ладонью закрыл рот раненому, посмотрел на лежавшего на печи старика.
— Молчи! Карпо, я еду… Значит, вдоль реки на Володарку, а оттуда на Белую?
Карпо теперь только мигал глазами. Явтух поцеловал его в лоб, взял со стола свою саблю и прицепил к поясу. Затем подошел к стене, где на крючке висела его шапка, надел ее и, низко наклонившись в двери, вышел.
На дворе уже запели петухи. Явтух провел коня мимо хаты, чтобы Карпо слышал, и уже за воротами вскочил в седло.
«А что, если вернется проклятая девка?..» — подумал.
Но конь уже скакал рысью, объезжая занесенные снегом низкие тыны крестьянских усадеб. За последней хатой на околице Явтух свернул в лес, где по косогору спускалась к реке дорога. Это и была торная казацкая дорога на Белую Церковь.
33
За два дня пути Явтух только дважды соскакивал с седла, да и то чтобы накормить коня. За Володаркой ему на каждом шагу встречались войска. Несколько раз его останавливали татары. Где врал, где угрожал, а в большинстве случаев просто удирал, полагаясь на своего коня. Под вечер следующего дня его остановили казаки на переправе через Рось. Им бросилось в глаза новое польское седло. Тут же ссадили Явтуха с коня и привели к полковнику.
Полковник был занят переправой конницы по подтаявшему льду и приказал отвести Явтуха к обозному старшине. Однако Явтух уперся:
— Как это до обозного, полковник? Вон уж вечер надвигается, а я спешу к гетману с грамотой. Два дня не слезал с коня…
— Давай грамоту, — приказал полковник. — Я Петр Дорошенко, правая рука гетмана тут на переправе! Ты из Москвы?..
— Да нет, Явтух я…
— Вот и хорошо, что ты Явтух. А мы московских поджидаем. Давай сюда грамоту!
— Карпо Полторалиха велел отдать ее в руки самому гетману!
— Карпо? — заинтересовался Дорошенко. — А где же Карпо? Сотник Роман, прикажи немедленно вернуть казаку седло!..
— Все расскажу гетману, полковник…
Они пробирались в темноте по густому лесу вдоль Роси да через крестьянские дворы. В лесу ржали кони, проходили вооруженные отряды, часовые жгли костры. Казаки, освещенные пламенем костров, казались ночными привидениями. Где-то за Росью пели свадебную песню:
Стала дивка на рушнык,
Давай, божэ, щастя!..
Совсем стемнело, когда Дорошенко с Явтухом разыскали гетмана возле водяной мельницы. На оклик Дорошенко выехал из-за моста верхом на коне. «Украинский гетман», — подумал оробевший Явтух. Следом за гетманом на белом коне ехали татарский мурза и целый отряд старшин и джур.
— Ну как, Петр, нашел переправу для конницы? Следят ли казаки за дорогой из Москвы? — спросил гетман. — Если и в самом деле царские послы не свернули на Чигирин, так надо их тут не прозевать!.. А от Пушкаренко из Сквиры нет еще вестей?
— Тут грамота, Богдан.
— Из Москвы? От кого грамота, полковник?
— От Карпа Полторалиха… — поторопился Явтух.
— Наконец-то! — невольно вырвалось у Богдана.
Хмельницкий тотчас соскочил с коня. За ним соскочили полковники, только мурза чванливо гарцевал на белом коне. Умолкли джуры, готовые каждую минуту выполнить приказ гетмана.
Богдан давно уже ждал вестей от Карпа. Ведь он, единственный человек, знал, в каком состоянии и с каким намерением Богдан провожал в эту дорогу Гелену…
Молча вошли в мельницу, где гетман устроил себе походный курень. На сбитом из досок длинном столе, стоявшем вдоль стены, горело несколько сальных и восковых свечей. Тут пахло мукой, плесенью и пивом. Среди глиняных кружек и жбанов на столе лежали бумаги и книги, свезенные из окрестных имений и белоцерковского магистрата. Увидев гетмана, казаки и старшины тут же вскочили на ноги. Несколько шляхтичей, сидевших в дальнем углу, окруженные казаками, тоже послушно поднялись по приказанию Выговского, который со свечой в руке разговаривал с ними. Выговский тут же пошел навстречу гетману.
— Так говоришь, казаче, от Карпа? — еще раз переспросил Богдан.
— От него, пан гетман. Как прикажешь, батько, при всех и докладывать?..
— Да нет. Ведь и у батюшки исповедуются наедине.
Хмельницкий окинул взглядом полутемное помещение мельницы. Присутствующие настроились слушать его разговор с посыльным Карпа Полторалиха.
— Нет, казаче… Пан Выговский, кончай с полковниками суд над шляхтичами. Пускай мурза ясырь из пленных шляхтичей, как нашу плату за помощь, по собственному вкусу выбирает себе. А мы с казаком пойдем в соседнюю хату… Полковник Дорошенко пойдет с нами.
И они скрылись в ночной темноте. Вдоль Роси горели факелы, и все вокруг окрашивалось в багряный цвет ада. Всюду спешили и толпились люди, скрипели телеги, стоял приглушенный ночной темнотой шум.
Хмельницкий не прислушивался ко всему этому. Тяжелой походкой он шел вперед, направляясь к первой хате, в которой светился огонек. Тесная хата была набита казаками. Показавшегося в дверях гетмана тотчас узнали и умолкли.
— Чья сотня? — спросил Богдан.
— Ирклеевцев, пан гетман.
— Разрешите, славные казаки ирклеевцы, гетману поговорить с дозорным…
Казаки знали доброту Хмельницкого, когда он не разгневан. И когда их попросили выйти из хаты, казаки, не ожидая повторения просьбы, столпились у двери. Хмельницкий прошел в красный угол, подтянул фитиль в стоявшей на столе плошке. Он несколько раз то садился на скамью, то поднимался, покуда не уселся удобнее, потупил взор, не взглянув на Явтуха.
— Как звать тебя, казаче?
— Явтух, батько гетман. Да не обо мне разговор.
— Разговор, казаче, бывает пустым, если собеседники не познакомятся друг с другом прежде. Так говоришь, Явтух?
— Явтух… Панский управляющий, разгневавшись за что-то на отца, Голодрабенком прозвал его, это прозвище так и осталось за нами.
— Значит, Явтух Голодрабенко? Нашенская фамилия! А что расскажешь нам, казаче, о брате нашем Карпе?
Гетман так странно начал разговор, что Явтух растерялся, не зная, с чего начать. Непонятно, Хмельницкий интересуется ли судьбой Карпа, или прежде всего ему надо сообщить о Брацлавском полке? Явтух сознавал, что у гетмана много хлопот, ему надо докладывать обо всем коротко. Но как, если в голове все смешалось и она трещит от напряжения. А гетман нервничает, плошка в его руках дрожит, и кажется, свет пляшет по хате.
— Уважаемый вельможный пан гетман…
— Начал, как посол на приеме, — улыбнулся Богдан. — А ты, Явтух, говори так, как у себя дома… Видел Карпа Полторалиха?
— Ясно, видел. Да разве только видел его? Мы с ним стали побратимами, саблями поклялись в верности, когда эту кумушку вырывали… Она, гетман, стала вырываться от меня, бросилась к шляхтичу-ротмистру… Карпо велел рассказать вам обо всем, как было.
— Говори, как было, — дрожащим голосом произнес Хмельницкий.
— Это она выкрала у гетмана государственный пергамент и передала его ротмистру. А я у Игноция, гусара ротмистра, отнял его и отдал Карпу. Ну… нам с Карпом пришлось связать Гелену. Его тяжело ранило, но мы все-таки вывезли ее, проклятую, из боя. А гусары гетмана Калиновского, которому Гелена через Игноция посылала грамоту, зарубили мою Орисю. Вот ляхи и напали ночью, как звери. Полковник Нечай — рубиться с ними, а сам был выпивши, потому что кумушка затеяла попойку да файную шляхтянку подсунула, ему… Нет теперича Красного, сожгли ляхи. А что с полком, не скажу. Тучей окружили со всех сторон гусары и жолнеры местечко. Пал в этом бою наш Данило Нечай…
— И Карпо пал, Явтуше? — вздрогнув, спросил Богдан.
— Да нет, такие не умирают, пан гетман! Жив он, хотя и тяжело ранен. Гелена из мести оставила его в Пятигорах. Коня припрягла к своим саням и поехала в Чигирин. Карпо велел передать вам вот эту грамоту и рассказать обо всем, что мне известно.
34
Явтух умолк, озираясь вокруг, словно провинился в чем-то. Гетман, не поднимая головы, зажал в руке грамоту московского царя. Рука его дрожала, плошка чадила. Наконец фитиль выпал из плошки, огонек блеснул и погас. И казалось, что в тесной от темноты хате до сих пор еще звучит голос тревожной вести, привезенной Явтухом.
Вдруг заскрипела скамья под гетманом, зазвенели шпоры на его сапогах. Хмельницкий, тяжело ступая, молча прошел к двери и открыл ее.
— Эй, там есть кто, зажгите каганец! — крикнул голосом атамана. — Сотника ирклеевцев ко мне!
— Я тут, гетман!
— Передай полковнику Джеджалию, что я посылаю тебя с сотником вдогонку Пушкаренко. Полтавцы должны ускорить марш, соединиться с Иваном Богуном. Снова началась война со шляхтой!
Вернулся к скамье, сел.
— И снова не мы, а они начали, — задумчиво произнес он, обращаясь к Дорошенко. — Что же, будем отбиваться. Петр, чтоб их нечистый взял! Надо навсегда преградить им путь на Украину! Снова выступили против нас, словно и не терпели поражений от казачества.
— Значит, так и передам: навсегда преградить им путь, — отозвался сотник ирклеевских казаков, словно выводя гетмана из задумчивости.
— Верно, казаче. Так и действуйте. А преградим ли дорогу ляхам к нашим селениям, увидим после воссоединения с Москвой, — поднял он руку с грамотой. — Но об этой грамоте, сотник, забудь. Не при всех гетман высказывает свои мысли вслух.
Хмельницкий повернулся к Явтуху, брови у него сдвинуты, руки — на пистоле. Серая гетманская шапка с орлиным пером касалась потолка хаты.
— Хорош у тебя побратим, Явтуше. Но ежели ты соврал хоть на йоту, будешь зимовать в проруби подо льдом…
Взял ото руку и потряс, словно испытывал его силу. Затем медленно прошелся по хате. Какие дела приходится совершить за один раз, обо всем позаботиться, надрывая сердце. Явтух считал его шаги, и в звоне шпор слышался ему его приглушенный стон.
— Ну, Петр, чего молчишь, теперь слово за тобой! — обратился Хмельницкий к Дорошенко.
— Не зря, Богдан, говорят о кровавых знаках на стенах Печерского монастыря. Калиновского надо было бы сечь еще в бою под Корсунем…
— К черту кровавые знаки, полковник! — вспыхнул Хмельницкий. — Так надо было сечь их в бою, а не брать в плен. Слишком много рубить приходится, Петр. А разве всех уничтожишь? Вон видишь, какое немецкое войско наняла шляхта. А они тридцать лет воевали на полях сражений в Европе, опытные воины.
— Не складывать же нам руки. Ведь и сам вот снова идешь.
— Иду, но не нападать, полковник. Разве мы хоть раз напали на кого-нибудь? Они, проклятые, снова и снова принимаются за свое. Какому-то их дураку вздумалось создать государство от можа до можа, — вот и лезут, калечат людей. Нечая зарубили, на Богуна напали, разве снесешь такое? Теперь в Паволочье снова собираются судить полковников Мозырю и Гладкого, казнью угрожают. Говоришь, снова идут… Что же нам, подставлять головы под мечи? Калиновский, Чарнецкий, Ланцкоронский, холера бы их взяла… Вместе с немцами они смелые, Данила Нечая погубили, хотя война еще не началась. Что это такое, спрашиваю я тебя, Петр?.. А о знаках напрасно вспоминаешь, не к лицу старшинам по знакам и звездам определять воинское счастье.
— Ведь я говорю о кровавых знаках на стенах монастыря в Киеве…
— Все равно! За злотые пана Киселя сами монахи собственной кровью сделают эти знаки, Петр! Говори мне о деле.
Гневный Хмельницкий расхаживал по хате из угла в угол так, что в печи гул раздавался. Дорошенко подсел ближе к каганцу, поправил его — и в хате сразу посветлело. Хмельницкий подошел к столу, смотрел на огонь каганца, а видел тревожную судьбу Украины. Сотни лет истекала она кровью, тысячи людей отдавали свою жизнь за будущее счастье для своих потомков. И этой борьбе не видно ни конца ни края…
— Но не увидеть им второго Берестечка, а Жданович наших полковников отобьет у них! — воскликнул Богдан. И уже спокойнее стал рассуждать вслух: — Что же, матушка наша Украина, не уберегли тебя ни наши универсалы, ни молитвы православных архипастырей. Как видно, грешный меч в руках твоих преданных сыновей — самая лучшая молитва и… надежда. Эй, джуры, следите ли вы за дорогой из Паволочья?
— Следим, пан гетман! — откликнулись за дверью.
Гетман вздохнул и сел на скамью. Подумал секунду, тихо приказал Дорошенко:
— Немедленно выезжай с казаком Явтухом в Чигирин. Выставишь казаков с надежными сотниками на московских дорогах, и без меня встретите царского посла с его свитой. Скажешь боярину, что мы послали в Переяслав сотника Самойловича, он и полковник Сомко подготовят город для торжественных переговоров. Тимоше передай, чтобы побыстрее выступил с полками казаков и татар. Я сам прослежу за тем, чтобы они не нарушили договор.
— Мне кажется, что следовало бы заехать и к Карпу, как ты думаешь, Явтух? — спросил Дорошенко.
Тот пожал плечами: разве он тут распоряжается? Но Хмельницкий ответил за него:
— Заедешь и к Карпу в Пятигоры. Делай как лучше. А нам пока что придется воевать. Поторопишь Тимошу, потому что чует мое сердце, что придется нам полковников наших с оружием в руках отбивать у шляхты. Неужели мы не справимся со шляхтой с помощью Москвы?.. А как быть с девкой… решите вместе с Брюховецким. Жаль, правда, ее, жизнью своей рисковала, спасая меня. Да разве мы не знаем, что из-за любви девушки теряют рассудок? Порой и родного отца, стоящего на пути к любимому, они готовы толкнуть в пропасть! Эх-эх, чем только не приходится заниматься гетману…

Эпилог
По улице Чигирина от церкви двигалась давно ожидаемая свадебная процессия. Не только Ганна Золотаренко, но и Богдан пожелали торжественно, под венцом, скрепить свой давний союз.
Постарел и он, всегда бодрый казацкий гетман. После последней победоносной битвы под горой Батог он вернулся раненым, и сейчас левая рука у него была подвешена на шелковом платке. Ганна вытащила еще девичий платок, который долго хранился в сундуке, как ценность, ради этого запоздалого их праздника. У подножия горы возле Днестра Богдан добыл себе славу победителя, разгромив войска польного гетмана Калиновского, своего давнего соперника, голову которого разрешил пронести перед полками победоносных казачьих войск.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62