А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Раз уж природа не удосужилась сделать самок способными противостоять самцам физически и побеждать их голыми руками, то и голову ломать над этим не стоило. Пресловутое равенство придумали горожанки, дамочки, которые и настоящих-то мужиков никогда не видели. В деревне другое дело – тут каждый играл ту роль, которую назначил ему Господь. Однажды Джедеди ей сказал: «Только представь, как это было бы дико и мерзко, если бы мужчина вздумал рожать детей вместо женщины. Ведь так? Заруби себе на носу: когда девица начинает корчить из себя мужика – это столь же дико и мерзко».
Старик сел за стол, и Джудит поспешила налить ему молока. Обычно в таких случаях молоко оставалось нетронутым, но отец требовал, чтобы перед ним всегда была полная кружка. Если бы Джудит нарушила ритуал, то подверглась бы наказанию. В гневе Джедеди и сегодня мог разложить дочь на столе, задрав ей юбку, чтобы было удобнее, и отхлестать ремнем по ляжкам. Ниже он никогда не бил – синяки на икрах заметили бы соседи. Джудит знала, что порку следовало переносить стоически: отец не выносил хныканья. Однако себя старик тоже не щадил. Нередко можно было видеть, как во дворе он, обнаженный до пояса, наносит себе удары веником из колючих веток.
– Он здесь? – сухо поинтересовался Джедеди. – Ты привезла его, несмотря на то что я тебе сказал?
– Отец, – вздохнула женщина, – у меня не было выбора. Робин не собачонка, которую можно выкинуть на дороге.
– Что ты говоришь? А ведь дорога была неблизкой! Ты могла потерять его в магазине, в торговом центре: послать за конфетами и побыстрее уехать. Я бы так и поступил.
– Но кругом полиция. Разве можно так поступать?
– Значит, все-таки взяла мальчишку! Решила положить гнилое яблоко в одну корзину со здоровыми? Он чужой, не тобой воспитан. Ты отлично знаешь, откуда он явился. Я наблюдал за ним весь вечер – у него плохая аура. Если позволить ему общаться с детьми, он их развратит. Ночью будет залезать к ним в кровати со своими ласками. Его на это натаскали, и теперь он не успокоится. Ты этого добиваешься?
Джудит отвернулась, ее щеки пылали. Она терпеть не могла, когда отец затрагивал подобные темы.
– И потом, – не унимался Джедеди, – он уже не ребенок. Посмотри на его глаза. Бывалый субъект. Пойми, его осквернили, и здесь ничего не исправить. Мальчишку нужно изолировать, отделить от здоровых членов семьи.
– Как изолировать? – пролепетала Джудит.
– Очень просто. Нельзя допустить, чтобы он продолжал общаться с братьями и тем более с сестрой. Он их всех испортит, как больное животное, если его пустить в загон к здоровым. Я запрещаю ему собирать ягоды вместе с детьми. Мне самому придется им заняться, понаблюдать. Посмотрю, можно ли его очистить. Построю для него загон – там он и будет жить. И никаких контактов. Ни с ребятишками, ни с тобой – ты слишком слаба. Женщинам не дано устоять перед происками дьявола. Посажу-ка я его на карантин! Неплохая мысль. Через сорок дней приму окончательное решение.
«Совсем как с Бруксом…» – пронеслось в голове у Джудит, но она постаралась заглушить внутренний голос. Джедеди просто обожал карантины и цифру сорок. Столько дней он отвел на карантин Робина, трижды по сорок месяцев отсчитал для Брукса, а ей сколько? Может быть, сорок лет?
Она вздрогнула. Грех, нельзя отдаваться во власть кощунственных мыслей. Заметив, что ее трясет, Джудит скрестила руки на животе, чтобы скрыть от взгляда отца дрожащие пальцы. Когда Джедеди еще работал на железной дороге, ему часто приходилось отгонять на запасный путь вагоны с зараженными животными. У нее до сих пор стоит в ушах жалобное блеяние несчастных баранов, брошенных прямо под лучами палящего солнца, она помнит ужасающую вонь, исходившую от отцепленных вагонов, к которым не должна была приближаться ни одна живая душа.
– Построю-ка я ему хижину в загоне, – снова раздался отцовский голос, в котором слышалось удовлетворение, – а днем буду брать его с собой на станцию, чтобы приучался к труду. Я быстро пойму, чего он стоит. Джедеди ему не провести – телячьими нежностями его не проймешь.
Огромные костлявые руки старика беспокойно заерзали по поверхности стола, будто пытались размять затвердевшую на морозе глину. Раздалось короткое покашливание, с некоторых пор заменявшее ему смех.
– Говорил я тебе – твои дети слишком смазливы. Вот и этого выкрали потому, что он возбуждал похоть у тех, кто на него смотрел. Из него сделали шлюху, гнусную игрушку. Содомиты пользовались им как женщиной, разве сотрешь с души такое пятно? Он безнадежен. Но то же грозит и другим… Бонни, Понзо и Доране. Красота – сущее проклятие, бич Божий. Я тебе сказал об этом в первый же день, как ты привела в дом Брукса. Стоило бы воспользоваться каленым железом, чтобы избавить детей от тяжкого груза. И если бы у нас с тобой хватило духу, мы поставили бы им клеймо на лбу и щеках для их же блага. Истинно верующие так бы и поступили… Красота – это дьявол, отправляющий тебе телефонограмму, а ты имеешь глупость каждый раз отвечать «да» на вопрос телефонистки, согласна ли ты получить его послание.
Джудит хотелось, чтобы отец замолчал и ушел прочь. Ей никогда не удавалось определить, собирается он просто ее напугать или рассчитывает когда-нибудь перейти от слов к делу. Она представила, как раскаленное клеймо, которым они прежде метили баранов, касается нежной кожи детей, и подавила тяжелый вздох, готовый вырваться из ее груди.
Ночью Робину приснился странный сон. Он лежал в закрытом ящике, может быть, в саркофаге, а кто-то, наклонившись над крышкой, пропищал игриво: «У серебряных рыбок глазки еще не смотрят! Что-то вы сегодня раненько…»
Полная бессмыслица, но Робин мгновенно проснулся. Ему показалось, что в дверь быстро прошмыгнула какая-то длинная фигура. А раньше фигура стояла у изголовья кровати и наблюдала, как Робин спит.
9
С первыми лучами солнца Джудит пробудилась от тяжелого забытья: всю ночь ее преследовали кошмары. Она сразу же подумала о том, лежат ли ее руки поверх одеяла. С раннего детства Джудит, едва проснувшись, с замирающим сердцем приступала к этой проверке, дрожа при мысли, что ее могли застать на месте преступления, она прекрасно понимала: отец во время ночных обходов не делает для нее исключения. Совсем молодая вдовушка… Не искушал ли дочь нечистый, распаляя ее плоть? И правда, ей очень не хватало Брукса, не только общения с ним, но и его близости. Кто бы мог подумать, когда муж был еще жив, Джудит почти не получала удовольствия от его объятий.
«Ты не можешь расслабиться, – ухмылялся Брукс. – Тебе все время мерещится, что Джедеди стоит за дверью и подслушивает, разве я не прав?»
Да, он был прав во всем, кроме одного… Ей не мерещилось – она точно знала. Джудит не сомневалась, что Джед затаился где-то поблизости и, приложив ухо к створке двери или перекладине, ловит каждый звук, доносящийся из их спальни. Страх перед отцом свел на нет все ночи ее недолгой супружеской жизни. Джудит лишь дважды или трижды удалось испытать наслаждение, когда они, благодаря стараниям Брукса, затерялись в лабиринте и там любили друг друга под надежной защитой ежевичных кустов. В мыслях она часто возвращалась к этим мгновениям счастья, которое в ее глазах было греховным. Джедеди часто повторял: «Честные женщины всегда холодны в постели».
Поднявшись, Джудит налила воду в фарфоровую миску и приступила к утреннему туалету. Она мылась не снимая ночной рубашки, как моются монахини, – этого требовал отец. Старик был уже на ногах. Он утверждал, что спит не более трех часов, и любил рассказывать, как талант бодрствовать почти круглые сутки помог ему обойти сотню претендентов на место служащего в железнодорожной компании. «Я всю ночь напролет не смыкал глаз в будке стрелочника, – посмеивался он, – немногие могли этим похвастаться».
Джудит прислонилась к стене и сбоку посмотрела в окно. Во дворе старик, раздевшись до пояса, орудовал топором. Обнаженный, с выпирающими ребрами, он еще больше походил на скелет. «Тешет колья для загона, – догадалась она. – До полудня все будет готово».
Теперь Джудит готова была сама умолять Робина бежать, попытать счастья в бродяжничестве и, главное, никогда сюда не возвращаться. Она снова вспомнила о Бруксе… об унесшей его жизнь трагической случайности. По официальной версии ее муж неудачно остановил трактор неподалеку от ямы, в которую спустился, чтобы выкорчевать пень. Он не поставил машину на ручной тормоз, и старенький «Джон Дир», купленный уже подержанным, стал медленно сползать к краю, а потом и вовсе перевернулся, обрушив на своего хозяина тонну ржавого железа.
Такое описание происшествия было представлено в отчете шерифа… однако существовала и другая версия, согласно которой Джедеди снял машину с ручника и задал нужное направление движению трактора, который в конце концов и свалился на голову зятя. Домыслы? Злые языки? Доказать невозможно. Все знали, что в течение десяти лет Брукс и Джедеди люто ненавидели друг друга. Чем не пища для сплетен? Хуже всего приходилось Джудит. Изо дня в день она страдала от противостояния домашних как от прогрессирующей болезни. По мнению Джеда, Брукс был наглецом, не уважал стариков и ни во что не верил. Сплошное скопище пороков: обжора, пьяница и потаскун, – Брукс хотел разбогатеть, вырубить ежевичник, заняться разведением свиней, использовать новейшие химические удобрения и электрические машины. Кроме того, Брукс имел неосторожность приобрести телевизор, что сразу превратило его в непримиримого врага Джедеди. Телевизор, кстати, старик разбил вдребезги на следующий же день после похорон…
Джудит по-прежнему стояла, прижавшись спиной к стене, и не могла унять дрожи во всем теле. Теперь события прошлого были бесконечно далеки, даже лицо Брукса она представляла с трудом. Вдобавок ко всему Джудит не удавалось воскресить в памяти его голос. Это было странно и огорчало ее. За несколько лет неизгладимые, как ей казалось, воспоминания стерлись, обратились в прах. Джудит постоянно преследовал один образ. Будто она берет в руки старую пластинку на 78 оборотов, где в центре на этикетке написано «Брукс». Она хочет ее послушать, но когда ставит на диск иглу звукоснимателя, то никакой музыки не раздается, ни единого звука, только шипение и скрип.
Любила ли она Брукса? Теперь Джудит трудно дать утвердительный ответ. Возможно, она вышла замуж, чтобы просто иметь поддержку, отгородиться стеной от Джедеди. Так поступало большинство деревенских девушек. Разве не на этом держался весь род человеческий? «Ты нашла себе отличного производителя! – посмеивалась Люси Галефсон, когда Джудит объявила о помолвке. – Настоящий племенной бык. Привяжи его покрепче… или сразу поставь на колени, чтобы не бегал за каждой телкой».
За шутками Люси угадывалась зависть, сквозь насмешку проглядывала досада девицы, оставленной с носом. Да, прибрав к рукам красавца Брукса Делано, Джудит приобрела немало завистниц. После случая с трактором та же Люси Галефсон «утешала» ее ядовитыми речами: «Он был далеко не ангел, твой Брукс. Его соблазняли земли, вот почему он на тебе женился. Надеялся, что папаша сразу передаст ему бразды правления и он все устроит по собственному разумению. Брукс всех посвящал в свои далеко идущие планы, когда по вечерам в салуне накачивался пивом „Миллер“. Только, как говорится, плохо рассчитал удар».
Взяв расческу, Джудит кое-как пригладила волосы. Обманывалась ли она насчет истинных намерений Брукса? Конечно, нет. Хорошенькая? Пожалуй, но не настолько, чтобы завоевать такого парня. В деревне были две-три настоящие красавицы – не чета ей. Взять хотя бы Люси Галефсон. Вряд ли Джудит настолько привлекла Брукса в период смотрин – еще робких ухаживаний, что он, первый парень на деревне, не раздумывая дал себя захомутать. Ну и что? Стоило ли делать из этого трагедию? Ценность невесты определялась не только внешностью, но и тем, что она могла принести жениху: землей, скотом… Нужно быть дурочкой-горожанкой, чтобы отрицать очевидное. В городе никогда не водилось настоящих мужчин, только щеголи, благоухающие туалетной водой и подстриженные в парикмахерской за двести долларов, – хлыщи, как о них говорили в деревне. Приторно-вежливые, с ухоженными ногтями, чересчур белыми зубами – да они не продержались бы и пары дней, попади им в руки топор лесоруба.
Джудит быстро оделась в надежде, что работа поможет ей избавиться от глупых мыслей. Страшно даже подумать, что мысли продолжат жить в голове собственной жизнью, не зависящей от ее воли. Иногда Джудит казалась себе слишком умной, а для женщины это огромный недостаток: всем известно, что избыток серого вещества приводит к неврастении.
После странного сна Робину больше не удалось сомкнуть глаз. Наступило утро, и, поскольку никто не собирался им заниматься, мальчик встал и надел свою вчерашнюю одежду. В комнате не было ни ванны, ни горячей воды, только миска и фарфоровый кувшин на шатком столике с мраморной облицовкой. Бонни, Понзо и Дорана уже вышли в коридор. Робину показалось, что они собирались на цыпочках спуститься по лестнице, чтобы он не услышал шагов и проспал больше положенного. «Хотят, чтобы меня застали в кровати и наказали», – подумал он и поспешил к ним присоединиться.
– Пойдешь последним, – грубо сказал Бонни, – ты не старший, ты – пупс Дораны. Старший – я!
Робин не протестовал, не желая затевать ссору из-за таких пустяков. В гостиной Джудит заканчивала приготовления к завтраку. После короткой молитвы она поставила перед каждым тарелку с щедрой порцией какой-то густой пищи. Ели молча. Робину пришло на ум, что простонародью не о чем разговаривать друг с другом, общение ограничивалось приказаниями либо упреками. Никто не делился своими мыслями и чувствами. Он сделал вывод, что детям не позволялось говорить со взрослыми: их словно разделяла невидимая стена, исключавшая любые контакты. Робину показалось это странным, и он с еще большей грустью вспоминал о нескончаемых утренних беседах во дворце, которые обычно заводила Антония.
После завтрака дети побежали к сараю за ведрами для ягод. На долю Робина пришлось целых два, в то время как Бонни, Понзо и Дорана взяли по одному. Было свежо, прохладный туман заполнил своды лабиринта белым, пахнущим грибами дымком.
– Придется тебя кое-чему научить, – сказал Бонни. – Главное, остерегайся ос. В кустах можно наткнуться на гнезда. Если их потревожишь, они набросятся на тебя и закусают до смерти. Мексиканские осы – просто звери. Попадаются и змеи. Когда идешь, притопывай ногами: змеи глухие, но чувствуют, когда земля трясется, и уползают. Теперь ты все знаешь. С этого момента ты замолкаешь, и упаси тебя Бог открыть рот.
– Пусть молчит, – поддакнула Дорана, – ведь он еще маленький и не умеет говорить.
– Вот уж точно! – одобрил Понзо. – Такие младенцы могут только проситься на горшок: пи-пи, ка-ка…
Все дружно расхохотались, придя в восторг от дополнительных правил игры, предложенных Дораной, и решили, что ежедневно Робин будет узнавать какое-нибудь новое слово. Если ему захочется поболтать, то он обязан использовать лишь свой небольшой словарный запас, который будет пополняться по крупицам.
– Почему вы не разрешаете мне разговаривать? – не выдержал мальчик. – Слова вызывают у вас страх?
– Это в твоих же интересах, безмозглый кретин! – зарычал Бонни. – А уж тебе-то следовало бы знать, что у нас в голове есть определенное количество экземпляров каждого слова. Представь прилавки в магазине, чтобы тебе было яснее. Например, в одном уголке свалены десять тысяч экземпляров слова дом , в другом – пять тысяч слова очаг , и так далее… Каждый раз, когда ты произносишь какое-нибудь слово, безвозвратно исчезает один экземпляр, понимаешь? Использовав весь запас, ты уже не можешь больше употреблять это слово. Даже если приложишь все усилия, язык не повернется. Вот почему старики так плохо говорят – они израсходовали весь свой запас. Поэтому нужно экономить, а не тратить слова попусту, иначе станешь немым. Особенно если учесть, что слова на складе хранятся не в равных количествах. Есть редкие, с ними следует быть осторожным, может, их всего-то десяток на полке.
– Конечно, – мечтательно заметила Дорана. – Любовные словечки, например.
– Или что-нибудь насчет секса, – с видом знатока добавил Понзо.
Робин сдержался, чтобы не улыбнуться. Наивная поэзия этой теории невольно его растрогала. Он спросил себя, неужели дети действительно верят в подобную чепуху? Или дед выдумал такой способ заставить их поменьше разговаривать?
– Про смех можно сказать то же самое, – продолжал Понзо. – Если человек потратит весь запас смеха, он останется грустным до конца дней.
– Вот почему нельзя все время хохотать, – подтвердила Дорана.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43