А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Выстрела почти не слышно, водитель падал на руль, шиз выходил и исчезал.Здесь же нечто вопиющее, фильмов насмотрелись, что ли? Там на каждом шагу происходит что-то похожее.. Неужели подростки? — осенило Пафнутьева. — Да и свидетели рассказывают, что после выстрела они смеялись, выкрикивая что-то озорное...Но водитель директора — не просто шофер, это доверенное лицо, помощник, хранитель семейных и деловых тайн своего шефа. Вряд ли он мог связаться с какой-то шелупонью, у них не могло быть общих дел, интересов, конфликтов... Но чтобы вот так, с мотоцикла, на ходу, влепить в грудь заряд из обреза, который к прицельной стрельбе вообще не приспособлен... Сноровка нужна. Хладнокровие. Натасканность... Нет, это не подростки. Те увлечены скоростью, самими собой и подружками, которые повизгивают за спиной на крутых виражах.«В то же время, — продолжал бормотать про себя Пафнутьев, — мы должны признать, что на подобное не идут без предупреждений. Наверняка чего-то от него добивались и лишь убедившись в бесполезности, могли пойти на крайние меры. Если, конечно, это не шалость, не картежный проигрыш, не риск ради риска...»Оперативники ушли, получив задание. Жена, дети, работа, начальство, автобаза, собутыльники, любовницы, слабости и увлечения — все это должен был проработать Манякин, сам вызвался. Ерцеву достались рокеры, моторынок, дорожники, гаишники. В конце концов, надо плясать от того, что мотоциклисты — люди дорог, и появилась у них последнее время забава — стрелять на ходу из обрезов по дорожным знакам. Вокруг города не осталось ни одного не расстрелянного знака. А в таких случаях происходит неизбежное — рано или поздно шалунам надоедает стрелять по бессловесным жестянкам, хочется кой-чего острее, рисковее."Но среди бела дня! — который раз воскликнул про себя Пафнутьев. — Вот загадка! Вот что не вписывается ни в какую схему! Рокерная публика смела и отчаянна в стае, среди своих.” Ему приходилось иметь дело с этими бесстрашными владыками ночных городов — когда они в стае, к ним лучше не подходить, друг перед дружкой выпендриваются. А один на один — и смотреть не на что. Трусоваты.Есть надежда, что у Худолея получатся снимки протектора. Но они заработают, когда найдется мотоцикл. А это непросто, мотоциклисты носятся без номеров, крадут машины друг у друга, одалживают, меняются колесами, шлемами, колясками...Что еще? Худолей настрогал с забора щепок — на них могут обнаружиться следы мотоцикла, ворс от куртки, кровь... Но все обретет доказательный смысл лишь с появлением подозреваемого... Вот тогда обследуем его, определим группу крови, с пристрастием осмотрим мотоцикл...А пока... Полная неопределенность.Но надо что-то доложить Анцыферову. Мечется, наверно, по кабинету в ожидании новостей. Уж если его потревожили сверху, не успокоится, пока не доложит о победе. Очень любит докладывать о всевозможных свершениях. И правильно, это надежный путь наверх. Пусть о неудачах и срывах докладывают другие. Анцыферов прекрасно знает, что отсвет провала неизбежно ложиться тенью на человека, который сообщил о нем. Не зря древние правители казнили гонцов, приносящих печальные вести. * * * По дороге Пафнутьев решил заглянуть еще в одно место — был у него заветный человек, с которым ему было необходимо переброситься несколькими словами, чтобы вернуться в мир естественных понятий, далеких от кровавых происшествий. Это был Аркадий Халандовский, носитель здравого и насмешливого отношения к чему бы то ни было. Если он и приворовывал, то даже с неким чувством правоты, полагая, что обязан это делать, чтобы не выглядеть белой вороной. Он мог быть щедрым и не скрывал того, что это недорого ему обходится. Халандовский знал многих влиятельных людей в городе и далеко не со всеми у него были добрые отношения. Но вел себя осторожно, на рожон не лез, храня чужие тайны и собственное благополучие.Подойдя к небольшому гастроному, занимавшему первый этаж жилого дома, Пафнутьев воровато огляделся, втянув голову в плечи, сразу сделавшись меньше и зависимее. В магазине, не оглядываясь по сторонам, прошмыгнул мимо продавца и скрылся за тощей картонной дверью. Продавщица покосилась на него, но, видимо, повадки Пафнутьева отвечали ее представлениям & людях своих, надежных, и она даже не спросила, кто он, куда направляется и вообще по какому такому праву проникает на запретную территорию.А Пафнутьев бочком, бочком, как это делают люди невысокого положения, но пользующиеся благосклонностью торговых, транспортных, гостиничных и прочих служб, мимо ящиков, коробок, банок протиснулся к двери, на которой была прикреплена маленькая фанерная дощечка с надписью: “Директор А. Я. Халандовский”. Осторожно толкнув дверь, с выражением шаловливым и самую малость заискивающим, Пафнутьев заглянул внутрь, готовый тут же уйти, если окажется некстати.— А я — Пафнутьев, — сказал следователь.— А я — Халандовский, — улыбнулся смуглый мохнатый мужчина. Это была их обычная форма приветствия. Произнося “А я — Халандовский”, он просто называл свои инициалы и фамилию. — Заходи, Паша, рад тебя видеть, — полноватый директор, влившийся в затертое кресло, сделал попытку подняться, но тут же снова упал на сиденье. — Что-то давно тебя не видеть? Все ловишь?— Ловлю, Аркаша, ловлю! Без сна и отдыха.— Садись, отдыхай... — Халандовский приглашающе махнул рукой в сторону свободного стула. — Слышал, у нас тут на углу сегодня утром ахнули одного?— Вся прокуратура гудит об этом! Начальник милиции с утра прокурору нагоняй дал, — Пафнутьев сознательно выдавал служебную тайну. И Халандовский, конечно, оценил доверие следователя. — Кого ахнули, Аркаша?— Лукавишь, — усмехнулся Халандовский. — Уж если в дело вмешался генерал Колов, если твой недоделанный Анцыферов тебя ко мне посылает...— Сам пришел, — успел вставить Пафнутьев. — Никто не посылал.— Тогда ладно... А кого порешили при ясном солнце и скоплении народа... Персонального водителя директора управления торговли Голдобова. У самого же Голдобова — железное алиби. На юге он. В Сочи. Отдыхает.— А при чем тут алиби? — невинно спросил Пафнутьев. — Разве оно ему требуется?— Не знаю, как в данном случае, — Халандовский из-под мохнатых бровей испытующе посмотрел на Пафнутьева, прикидывая, насколько можно довериться. Его большие, чуть навыкате глаза, наполненные непреходящей грустью, выдавали, как больно и огорчительно видеть ему текущую вокруг жизнь. Уши директора гастронома настолько заросли и снаружи, и внутри, что Пафнутьев постоянно удивлялся, обнаруживая, что Халандовскому как-то удается слышать собеседника. Из носа у него тоже торчали пучки шерсти и опять удивительно — как он может дышать? И из распахнутого ворота рубахи выпирала мохнатая грудь, вздымавшаяся мерно и тяжело. — Не знаю, насколько ему нужно алиби в данном случае, — Халандовский настораживающе поднял волосатый указательный палец, — но иногда оно требовалось ему позарез. И всегда находилось. Ты меня понял, Паша? Алиби у Голдобова было всегда, есть оно у него и сейчас.— Так, — протянул Пафнутьев, втискиваясь в угол кабинетика, выгороженного, по всей видимости, из спальни бывшей здесь когда-то квартиры. — Обычно персональным водителям много известно, но воспитание не всегда позволяет им с должной осторожностью относиться к своим знаниям.— Как приятно поговорить с умным человеком! — воскликнул Халандовский с искренним восхищением.— А чем занимается водитель, когда начальник в отпуске?— Видишь ли, Паша, у Голдобова с водителем были отношения... Хорошие. Настолько, что они и в отпуск ездили вместе.— Ишь ты! Что же это за дружба такая? Уж не любовь ли?— Ни то, ни другое, Паша, — Халандовский в упор посмотрел на следователя. — Для дружбы у него есть более влиятельные люди... Твой шеф, например.— Анцыферов?!— Паша, я стараюсь не произносить вслух имен больших людей. Не надо. Это... чревато. Ты, к примеру, выскажешь восхищение, а кому-то покажется, что в твоем голосе прозвучало осуждение, издевка.— Ну хорошо, для дружбы у него были люди... С этим ясно. А для любви?— Ты еще не говорил с женой пострадавшего?— Нет. А что?— Поговори, — Халандовский потупил глаза.— Даже так? — озадаченно проговорил Пафнутьев. — Даже так... Странные нравы, я смотрю, в торговой сети... Наводят на размышления.— Тебя только наши нравы изумляют?— Да нет... Нельзя же каждый день с утра до вечера изумляться... Для этого надо быть немного дураком.— Значит, тебе поручено это дело? — спросил Халандовский, не поднимая глаз, словно бы стесняясь собственной проницательности.Пафнутьев встал, распахнул пошире форточку, снова сел, оглянулся по сторонам, но прежде чем понял, чего ему хочется, Халандовский опустил руку и, нащупав что-то в маленьком холодильнике, поставил на стол бутылку минеральной воды, придвинул стакан.— Пей, Паша... Жарко... Эта жара меня доконает... Ты извини, но должен подойти один человек... Если он увидит тебя здесь, если узнает, кто ты, то больше не придет. А мне бы этого не хотелось, мне бы хотелось, чтобы он почаще заглядывал.— Понял. Ухожу.— Говори, Паша... Тебе ведь что-то нужно?— Бутылка.— Ты же не пьешь? — удивился Халандовский. И тут же поправился, — Ведь ты только со мной пьешь!— Эксперту пообещал.— Чтобы лучше следы прочитывал?— Совершенно верно.— Но ведь после бутылки... Он увидит следов в два раза больше!— На это я и надеюсь, — усмехнулся Пафнутьев.— Куда идем, Паша?— Когда-нибудь оглянемся.— Оглядываться будем уже не мы, — Халандовский ленивым движением полной смуглой руки открыл тумбочку, пошарил там и поставил на стол бутылку водки, держа ее за кончик горлышка. — Одной хватит?— Вполне, — Пафнутьев щелкнул замком потрепанного портфеля и среди бумаг аккуратно положил бутылку — чтоб не разбилась при случайном ударе, чтоб не раскололась в трамвайной толчее, чтоб цела осталась, если упадет невзначай портфель со стола, сброшенный рукой равнодушной и бестолковой. И полез в карман.— Не надо, Паша, — остановил его Халандовский. — Ей-богу, это немного смешно.Пафнутьев заколебался, посмотрел в тоскливые глаза Халандовского, но, пересилив что-то в себе, вынул кошелек.— Знаешь, Аркаша, все-таки возьми. Я думаю не о твоих расходах. О себе пекусь. И в будущем я надеюсь пользоваться твоим расположением, злоупотреблять твоими возможностями и добрым отношением... А если начну слишком уж... Твое расположение пойдет на убыль. Этого я опасаюсь больше всего.— Паша, если б ты знал, как иные пользуются моим расположением, как злоупотребляют...— Не хочу им уподобляться.— Как знаешь, — Халандовский все с той же ленцой взял деньги и, оказывая уважение гостю, запихнул их в раздутый кошелек. — Зайди как-нибудь, посидим... А?— Зайду, — пообещал Пафнутьев, поднимаясь. — Обязательно зайду. Посплетничаем, о чужих женах посудачим, о дружбе и любви.— Это всегда интересно, — ответил Халандовский. — Значит, все-таки подсунули тебе этого водителя?— Подсунули, Аркаша.— Но это же не твой профиль?— В том-то и дело... Я тоже в недоумении. Словно забыв о госте, Халандовский рассеянно смотрел в окно и лицо его, усыпанное солнечными зайчиками, пробивающимися сквозь листву деревьев, казалось значительным и скорбным. Маленький вентилятор гнал струю горячего воздуха, тронутые (Сединой волосы Халандовского слегка шевелились на искусственном ветерке, полуопущенные веки создавали впечатление не то крайней усталости, не то сонливости, но Панфутьев знал — это высшая сосредоточенность.Отрешившись от будничных подробностей, суеты, Халандовский в такие моменты проникал в суть грядущих событий. Вот он встряхнулся, поморгал глазами, вздрогнул.— Рискуешь, Паша. Голдобов на взлете. Начальник... Народный избранник... Демократ... На митинге при массовом стечении народа сжег партийный билет, отрекся от проклятого прошлого... Метит в Москву... Обычно Голдобов не идет на крайние меры... А если он на них пошел... Ты в зоне риска, — Халандовский поднял заросший указательный палец. * * * В кабинете, помимо Пафнутьева, сидели еще двое следователей — у каждого небольшой столик и общий телефон. Естественно, когда они собирались вместе, работать было невозможно, поэтому все стремились поменьше бывать в кабинете, и все что можно, выполнять на стороне. Действительно, допрашивать одновременно трех человек, когда один признается, второй запирается, третий пудрит следователю мозги...Но самым забавным в комнате были разбросанные повсюду вещественные доказательства. Новому человеку, впервые попавшему сюда, было явно не по себе, когда он видел окровавленную рубаху, свисавшую со шкафа, топор, завернутый в газету с подозрительными бурыми пятнами, затертый лифчик, давно уже пылившийся на подоконнике. В углу стоял опечатанный бидон с самогоном, у стены — радиатор с клочьями ткани и с пятнами “по виду напоминающие кровь”, как было сказано в протоколе. Тут же валялись поношенный женский сапог, пробитое цинковое ведро, самодельный нож невероятных размеров — похоже, умелец собирался сделать меч, но еще до окончания работы вынужден был пустить его в дело. На стене висел расколотый мотоциклетный шлем, из-под стола Пафнутьева торчала лошадиная нога со сбитой подковой, в шкафу на полочке лежал высохший человеческий палец, словно бы в ожидании, пока явится за ним хозяин. Все это были молчаливые свидетельства происшествий, которые расследовались хозяевами кабинета. Конечно, вещественным доказательствам положено лежать опечатанными и неприкосновенными, чтобы не видели их ни свидетели, ни потерпевшие, и не могли бы, увидев эти предметы, поправить свои показания. Но следователи даже не мечтали о других условиях, поскольку никогда других условий и не видели.Войдя в кабинет, Пафнутьев в дальнем углу у стола увидел зареванную женщину с синяками на полной руке, а перед нею — проникновенного Дубовика, в глазах которого было столько боли и сочувствия, что любой бы разрыдался на месте женщины.— Старик, — Дубовик оторвался от протокола, — что произошло? Каждые две минуты забегает шеф и задает один и тот же глупый вопрос — где Пафнутьев? Будто это не кабинет, а туалет... Ты бы зашел к нему, успокоил.— Надо же, — проговорил Пафнутьев, усаживаясь за стол.— Я сказал, что как только появишься, сразу отправляю тебя к нему... Что там случилось?— А! — Пафнутьев махнул рукой, поставил в угол портфель, помня о его содержимом. — Прихлопнули одного... Вот и беспокоиться. Любопытно ему.— Как, сегодня? Так ведь это... Утро!— Жизнь, — Пафнутьев развел руками. Что-то заставило его замолчать и вовсе не женщина была тому причиной. Обычно они и при посторонних могли обменяться незначащими подробностями. Но сегодня, едва он заговорил об убийстве, возник в памяти настораживающий мохнатый палец Халандовского.— Тоже верно, — согласился Дубовик и снова нос его завис над строчками протокола. Нос у Дубовика с годами не только краснел, но наливался какой-то внутренней силой, словно в нем что-то зрело, грозя каждую минуту взорваться не то диковинным цветком, не то уже зрелым плодом. А иногда он казался органом, вышедшим из повиновения и живущим своей таинственной жизнью. Но глаза оставались добры до беспомощности, характер у него тоже сохранился тихий и какой-то сочувствующий. — Итак, я вас внимательно слушаю, — проговорил Дубовик с почти религиозной смиренностью обратившись к женщине. — Продолжайте, прошу вас.— Когда мы вышли из ресторана, было уже темно, — начала женщина Слабым голосом. — И вдруг появляется этот самый...Сложив руки на столе, Пафнутьев сидел, уставившись взглядом в стену, на которой висели отвратительно сработанные отмычки, целая связка кривых, мятых, жеванных гвоздей, которые, тем не менее, в преступных руках работали не хуже родных ключей. Но Пафнутьев не видел отмычек, он опять брел по переулку, всматривался в следы протектора на мокрой земле, щупал свежие доски забора, в который неосторожно врезались мотоциклисты, удирая с места убийства.«Так, — проговорил он про себя с вялой медлительностью, — постараемся прокрутить еще раз... На заборе должны были остаться ворс и кровь... Допустим, я буду знать группу... А на фига мне группа крови, если нет подозреваемого... Водитель Пахомов... Характеристика с места работы? Можно, но что она даст? Жена... Да, там еще жена... Голдобов со своим сочинским алиби... Колов, который с утра так разволновался, что принялся звонить прокурору и чего-то там лопотать... Скажите, какой впечатлительный... Теперь еще Анцыферов, весь издергался... Что он хочет услышать? И что я должен ему сказать? Ладно, разберемся. А на заборе должен остаться ворс от куртки, а на куртке — занозы от свежих досок. И ушиб на левой руке, локте, плече, а может быть, он и коленкой приложился...»На этом месте мысли Пафнутьева неожиданно прервались — дверь распахнулась и на пороге возник прокурор — молодой, подтянутый и взволнованный.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47