А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Брайан всегда проявлял дотошную заботу о своем оружии. В армии он называл свой карабин “лучшим другом”. Дарнинг переломил двустволку, потом закрыл, а потом переломил снова.
Боеприпасы хранились в шкафчике рядом со стенным шкафом для щеток, и Дарнинг достал коробку патронов двенадцатого калибра. Вложил два патрона в стволы ружья и закрыл казенную часть. Убрал коробку, отнес ружье в нижнюю спальню возле кухни и спрятал за одеждой в одном из стенных шкафов.
Он постоял там немного, прислушиваясь к гудению холодильника, гулу самолетов, пролетающих над домом, и крикам ворон на ближних деревьях.
Ладно, подумал он и подивился тому, до чего дошел. Впрочем, дивиться нечему. Он прекрасно знал, как оно было. Одно вело к другому, затягивая тебя все глубже и глубже, и чем отчаяннее ты сопротивлялся, тем ниже опускался.
Взять хотя бы историю с Джоном Хинки. Кто мог ожидать, что придется иметь дело с его сыном? Кто вообще знал, что у него есть сын?
Одно это – достаточное основание для того, что он собирается сделать. Иначе весьма просто определить дальнейшее развитие событий… вызов к специальному обвинителю, пресс-конференции, которые воспоследуют, Брайан, который расколется и выдаст полное признание, швырнув его, Дарнинга, на съедение волкам.
Так какие же еще возможности есть у меня?
Вышибить себе мозги? Покорно отправиться в тюрьму?
В чисто практическом смысле такое возможностями не назовешь. Для других – вероятно, но не для него. Только не для него. Он утвердил себя в подобном качестве десять лет назад, когда квалифицировал предумышленное убийство как результат несчастного случая. Спасал большую шишку. И сам оказался запрограммированным на все последующее. Потом надо было только нажимать правильные кнопки.
И трупы громоздились один на другой.
При этой мысли его охватила слабость. Внезапная и неожиданная. Он постоял минуту, прислушиваясь к себе. Потом его вывернуло наизнанку в кухонную раковину. Он еще никогда не испытывал подобной дурноты. Выходит, что-то доброе сохранилось в нем после всех этих лет. И проявилось в некоем последнем бунте клеток, в распаде, от которого может удержать лишь инстинкт.
Наконец все прошло, он подставил лицо под кран и умылся.

Дарнинг сидел в гостиной, потягивая скотч и слушая этюд Шопена, когда увидел в окно, что на дорожку въехал “бьюик” и остановился перед домом.
Он смотрел, как Уэйны выходят из машины. Марси непрерывно что-то говорила, то и дело прикладывая к глазам носовой платок. Брайан глядел куда-то в пустоту.
Когда они вошли, Дарнинг встал с места и поздоровался. Поцеловал Марси в щеку, обнял своего друга и вручил каждому из них охлажденный “Мартини”.
Это был их дом, но он вел себя, как хозяин. Не теряя больше времени на любезности, перешел к делу.
– Самое неприятное первоначальный шок, – сказал он, – но этот шок уже миновал. Ты знал, – обратился он к Уэйну, – что у Хинки есть сын, который работал на него?
Директор ФБР покачал головой:
– Я видел старшего Хинки всего один раз у себя в офисе, и о сыне он не упоминал.
Марси снова заплакала.
– А что бы ты сделал, если бы Брайан это знал? – спросила она у Дарнинга. – Убил бы и сына? А как насчет других возможных помощников или партнеров? Ты бы попросту запланировал подложить бомбы в их конторы, чтобы взорвать всех разом?
Дарнинг посмотрел на Брайана:
– Что еще ты ей рассказал?
– Я желала бы от Господа лишь одного: чтобы Брайан рассказал мне как можно больше, – заговорила жена Уэйна, который только молча глотнул “Мартини”. – Я подняла бы крик на весь свет, и тогда бы не произошло ни одного из этих ужасных несчастий. – Она прикусила нижнюю губу, удерживая дрожь. – Дружба! Клянусь, что плюну, когда услышу в следующий раз это слово!
Глаза Дарнинга и Уэйна впервые встретились, и между мужчинами промелькнуло нечто, понятное только им, но не Марси.
– Марси, прошу тебя, – обратился к жене директор ФБР. – Что сделано, то сделано. Мы здесь не для взаимных обвинений.
– Черта с два! – отрезала Марси. – Это именно то, чего я хочу. Взаимных обвинений!
Одним глотком она проглотила половину своего “Мартини”. Потом глубоко вздохнула и обратила взгляд на мужа.
– Я намерена кое-что сказать тебе. – Она говорила с неожиданным спокойствием и совершенно холодно. – Я ненавижу твоего друга Генри Дарнинга. Я презираю все, что он делал для тебя эти годы. Он расчетливый эгоист, и ему наплевать, будем живы или умрем ты, я, любой другой человек, только бы он получал то, что ему надо. Ты ублажаешь его, потому что он однажды спас тебе жизнь, и с тех пор ты платишь ему долг и готов целовать задницу. Ты самый нравственный из всех людей, каких я знаю. Но когда он потребовал, чтобы ты предал себя и свое учреждение по причине, которую он тебе даже не назвал, ты не моргнув глазом пожертвовал жизнью пяти агентов.
Директор ФБР закрыл глаза, словно от боли.
– Марси, ради Бога…
– Не смей говорить мне о Боге! – взорвалась она. – Потом он велел уничтожить еще двоих, чтобы прикрыть дело об убийстве первых пяти, и теперь все это дерьмо летит тебе в физиономию, тебе, а не ему, и он при этом имеет наглость говорить о моей истерике!
Она повернулась к Генри Дарнингу.
– Прекрасно, мистер министр юстиции Соединенных Штатов, – проговорила она почти что ласково, но глаза у нее были сухие и жесткие, а лицо словно заледенело. – Вы пока еще не видели моей настоящей истерики. И если вы воображаете, что я буду сидеть тихо, в то время как моего мужа распинают, а вас никто не трогает, то вы не столь сообразительны, как я думала.
В комнате воцарилась тишина.
Дарнинг и Уэйн смотрели друг на друга со странным, почти смущенным выражением. Марси не смотрела ни на одного из них. Стояла и допивала “Мартини”. Потом не спеша направилась в дальний конец комнаты и начала смешивать себе еще один коктейль.
Мягким жестом Дарнинг взял своего друга за руку.
– Забудь, – сказал он. – Скверно всем нам. Но можно облегчить положение, если мы несколько минут поговорим с глазу на глаз и обсудим некоторые вещи.
Все еще держа Уэйна за руку, он, как слепого, повел его за собой в спальню.
У Брайана уже не было возможности вернуться.
Дарнинг нанес только один удар рукояткой пистолета – сильный удар в затылок, который уложил Уэйна без звука.
Министр юстиции стоял и смотрел вниз на своего друга. Спокойствие, которое Дарнинг сохранил, было достаточно хрупким, тут не следовало пережимать. Достаточно было постоять вот так не слишком долго, якобы утрясая некоторые проблемы. Он так и поступил, а потом вернулся в гостиную.
Марси уже кончила смешивать второй “Мартини” и стояла у окна, прихлебывая напиток.
Она должна была слышать, как он вошел, но не оборачивалась, пока он не приблизился к ней. Она увидела его, когда он делал последний шаг и уже вытянул руку. Под ее взглядом он невольно замер, ощутив неприятную пустоту в желудке. Звон разбитого о деревянный пол стакана избавил Дарнинга от наваждения, и он уложил Марси.
Я не подозревал, что она так ненавидит меня, подумал он и отнес ее к мужу.
Двигаясь теперь уже быстрее, он положил обоих рядом на кровать.
Их лица приняли безмятежное выражение, глаза глядели на него из тьмы.
Дарнинг натянул на руки пару хозяйственных резиновых перчаток, нашедшихся в кухне. Достал из шкафа двустволку и тщательно стер с нее все отпечатки пальцев.
Остальное требовало железной дисциплины.
Прежде всего необходимо создать убедительную картину самоубийства. Патроны для двустволки причиняют гораздо более обширные раны, чем ружейные пули, но это дает и некоторые преимущества. При обследовании не возникнет сомнений, и следы нанесенных до выстрелов ударов будут уничтожены.
Не зря он, в конце-то концов, поработал в свое время прокурором.
Все в порядке.
Первым делом он, разумеется, выстрелил в Марси, почувствовав жесткую отдачу двустволки и на несколько секунд почти оглохнув от выстрела в небольшом замкнутом пространстве.
С пересохшим ртом, борясь с новыми приступами тошноты, Дарнинг уложил двустволку Брайану на грудь. Оба дула пристроил под подбородком, левую руку Брайана положил на стволы, а большой палец правой прижал к спусковому крючку достаточно сильно, чтобы произвести выстрел.
Он стоял возле кровати на коленях, не двигаясь и не поглядев на результат, вдыхая запах бездымного пороха, словно это было новое противоядие от смерти.
Он испытывал прилив жалости, к которому не был подготовлен.
Когда-то мы дружили и были молоды.
Говорят, что лучше всего умереть вместе с тем, кого ты любил. А многим ли это удавалось?
Придерживаясь все той же твердой дисциплины, Дарнинг пятнадцать минут вытирал отпечатки со всего, к чему прикасался.
Собрал с пола осколки стекла от разбитого стакана для коктейля и выбросил их в кучу мусора на заднем дворе.
Вымыл свой стакан и поставил его в шкафчик для напитков.
Собираясь уходить, он прикрыл глаза и почувствовал, как над ним проплыли холодные, спокойные воды.
Потом он двинулся домой.

Глава 46

Дон Карло Донатти находился в долгих любовных отношениях с собственной жизнью. Он ее обожал. Каждый день он смотрел на нее новым и свежим благодарным взглядом. Именно это позволяло ему выглядеть и чувствовать себя моложе своих лет.
В это утро он завтракал на террасе своего дома в Сэндз-Пойнт. Дом выходил на пролив Лонг-Айленд, и дон любовался акрами ровно подстриженных лужаек, спускавшихся к воде, одинокими деревьями, освещенными ранним солнцем, и небом, таким васильково-синим, какого он не видел даже над Средиземным морем. И он сознательно смаковал все, что видел.
Дело в том, что Донатти ничто не досталось даром. Ни его величественный дом, ни уважение и могущество, ни возвышающаяся над средним Манхэттеном штаб-квартира его корпорации “Галатея”, где он провел лучшую часть своих дней и лет. Башня офиса превратилась как бы в высший символ его добропорядочной жизни, его долгожданной и постоянно растущей легитимности. В ясные дни и при соответствующем освещении ему удавалось разглядеть самые высокие шпили здания. Даже отсюда было видно, как они отражают свет. И внезапно над всем этим нависла угроза.
Сама мысль об этом вконец испортила Донатти настроение; на лбу и на верхней губе выступили капли пота. Угроза исходила от одного-единственного человека и его сейфа. Правда, этот сейф мог оказаться более опасным, чем пистолет. Даже если бы Генри Дарнинг умер, сейф все равно был в состоянии разорить Донатти, отправить его в тюрьму, лишить всего, что имело для него значение, и заставить идти след в след за кем-то на тюремной прогулке всю оставшуюся жизнь.
Кто мог ожидать чего-либо подобного? И все из-за того, что произошло десять лет назад. Вернее, не произошло. Дарнинг хотел, чтобы женщину прикончили. Донатти считал, что сделал это для Дарнинга. А теперь, десять лет спустя, женщина, так сказать, ожила – в то время, как другие умирали не по более серьезным поводам, она продолжала где-то дышать.
Всего лишь какая-то женщина, подумал Карло Донатти.
Он посмотрел, как суетятся стайки птиц у расставленных по его приказанию кормушек. Выпил вторую чашку кофе-эспрессо. Он продолжал думать о женщине, с которой почти десять лет назад решил убежать от него Витторио Батталья, один из лучших его людей, если не самый лучший.
Учитывая репутацию Витторио как покорителя женщин и уровень его требований по отношению к ним, она должна быть чем-то особенным. А учитывая желание Дарнинга уничтожить ее, она также должна быть весьма опасной.
По крайней мере, для Генри Дарнинга, подумал Донатти.
Размышляя обо всем этом теперь, Дон Карло Донатти удивлялся, почему он совершенно не думал ни о чем подобном раньше. И он продолжал думать о Пегги Уолтерс, когда допил свой эспрессо и поехал на Манхэттен в одном из трех совершенно одинаковых “линкольнов”, которыми пользовался, чтобы обманывать своих врагов. И все еще думал о ней, усевшись за свой огромный письменный стол на одном из верхних этажей в здании “Галатеи”. Как человек, который наконец добрался то ли до начала, то ли до конца чего-то.

Пегги Уолтерс пробыла уже больше суток одна в их так называемом безопасном домике. Она не имела никаких известий от Витторио. И с каждой минутой все больше убеждалась, что отсутствие новостей не к добру.
И все же у нее были минуты, когда она надеялась.
В конце концов, на поиски их сына отправился сам Витторио. Если кто и может найти Поли, так это его отец. Витторио весьма опытен в таких делах.
Она время от времени принималась как бы проигрывать в уме обнадеживающие варианты… ищет, находит, привозит домой… все настолько живо и реально, что она начинала утирать слезы радости. И это помогало ей не сойти с ума.
Помогала также постоянная занятость каким-нибудь делом.
Она готовила одно за другим блюда, которые не ела. Вычистила стены и полы, хотя они и без того были чистыми. Собирала бесконечное количество букетов полевых цветов, так что маленький каменный домик сделался похож на оранжерею.
И наконец, хотя Пегги Уолтерс редко когда молилась, теперь она это делала.
Молилась она ночью, стоя босыми ногами на мокрой от росы траве и чувствуя ступнями землю. Запрокинутое в темноте лицо как бы обращалось с мольбой к звездам. Ей самой казалось, что это не столько молитва, сколько попытка заключить некую сделку.
Боже, возьми меня вместо Поли, и Ты поймешь, что никогда еще не заключал более выгодного договора, потому что я стану трудиться на Тебя так, как никто до сих пор не трудился.
Но быть может, сделка с Богом – это кощунство?
Если и так, то кощунство ненамеренное.
Во всяком случае, она повела переговоры о сделке не с тем партнером. Если отнестись к этому всерьез, надо было заключать договор только с дьяволом. С Генри Дарнингом.
Именно так и зародилась мысль.
Эта мысль унесла прочь одну из самых ужасных волн страха, заменив страх убежденностью в том, что надлежит совершить ей, и только ей одной. Наитие снизошло на нее в ту минуту, когда она осознала реальную возможность гибели Витторио и Джьянни во время предпринятых ими поисков; в таком случае вообще все ляжет на нее.
Ведь Поли – ее дитя.
И все решается совсем просто.
Она долго сидела ночью на траве, обдумывая это и наслаждаясь спокойствием, которое пришло к ней в результате.
Она вдыхала прохладный ночной воздух и глядела на темный контур гор на фоне более светлого неба. Все ее благоговение перед жизнью, вся ее любовь к сыну и мужу пели в ней нежными голосами. И на какое-то время эти голоса избавили ее от чувства полного одиночества.

В маленьком доме высоко на холмах Сицилии было тихо. Поли делал карандашный набросок Доменико, который ему позировал. Тони растянулся на диване, листая иллюстрированный журнал и потягивая пиво.
У Поли как раз возникли проблемы со ртом Дома. Рот был закрыт и в таком положении казался неестественным. Но поскольку Дом держал рот в таком виде, Поли так его и рисовал. Губы и глаза ему всегда было трудно изображать. Они менялись. Выглядели по-другому в каждую минуту.
– Над чем ты сейчас работаешь? – спросил Дом, заинтригованный самим процессом изображения его лица на бумаге.
– Я рисую ваш рот, – ответил Поли.
– Женщины говорят, что он у меня красивый. Уверяют, что он сводит их с ума. Пожалуйста, рисуй его со всей осторожностью. В нем все мое будущее.
Мальчик рисовал так же, как всегда. Со спокойной серьезностью. Хорошо бы с ним были здесь его краски и холст, тогда бы он сделал настоящий цветной портрет. Но карандаш все же лучше, чем ничего, и во время рисования время шло быстрее. Ему нравилось лицо Доменико, нравились грубые, неровные черты. Казалось, что их когда-то разъединили ударом в самую середину и после этого они соединились неправильно.
Работая над портретом Доменико, Поли одновременно наблюдал за Тони. Ему казалось важным наблюдать за ними обоими сразу и ничего не упускать. Он видел, что Тони, листая журнал, в то же время следит за всем вокруг. Он все время за всем следит и как будто чего-то ждет. Даже когда он совсем неподвижен, глаза у него бегают. Мальчик решил, что у него глаза стрелка. В вестернах, которые он видел про таких стрелков, они всегда смотрели человеку в глаза, чтобы угадать, когда тот перейдет в наступление.
– Почему ты работаешь так долго? – спросил Доменико.
– Совсем не долго. Леонардо да Винчи понадобилось семь лет, чтобы написать Мону Лизу.
– Ого! Через семь лет я буду мертвый.
Когда рисунок был закончен, Поли протянул его мафиози, чтобы тот полюбовался. Дом засмеялся и удивленно покачал головой.
– Да это я и есть, право слово! Ты просто гений, паренек. Ты даже сумел нарисовать мой красивый рот. – Он показал портрет Тони. – Правда, здорово?
– Как раз то, что нужно всему миру.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52