А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Но ведь вы меня даже не знаете.
– Я знаю вас, Мэри.
С этими словами Дарнинг открыл шкаф, достал оттуда картонную коробку и поставил ее на кофейный столик перед Мэри.
– Что это? – спросила она.
– Вы. Ваше досье.
Она сидела и смотрела на кучу папок, фотографий, вырезок из газет и журналов, видеокассет.
– Хотя бы взгляните на них, – попросил он. – Пожалуйста.
– Зачем?
– Тогда вы поймете определенные вещи. Чтобы мы могли продолжить разговор.
Мэри Янг взглянула Дарнингу в глаза и увидела в них свое отражение. Странный человек.
Потом, не глядя выбрав фотографию, она снова увидела себя. На этот раз обнаженную и в обществе двух тоже обнаженных мужчин.
Ей тогда было не больше семнадцати, мужчины постарше. Она не вспомнила ни одного из двоих. Да и как бы она могла? Схваченная камерой отнюдь не в момент игры в классической драме, она навеки застыла в акте минета с одним из мужчин, в то время как другой содомировал ее. Все это было такое застывшее, лишенное радости, так сказать, интимность, ничего общего с интимностью не имеющая. Каждый участник был сам по себе. Если бы Мэри пришлось выбирать название для этого изображения, она назвала бы его “Одиночество”.
Она почувствовала некоторое удивление, оно почти сразу угасло, и если министр юстиции ожидал увидеть на ее лице фейерверк эмоций, то он должен быть разочарован.
Мэри даже не потрудилась проверить, так ли это, – она не подняла глаз. Она быстро и спокойно просмотрела содержимое коробки, от души забавляясь старательностью сотрудников ФБР и официальными пояснениями по поводу каждого материала в коробке. Как будто начиная с шести лет она и ее трогательные маленькие сексуальные ухищрения представляли собой долговременную коварную и хитрую угрозу внутренней безопасности страны.
Когда она закончила, Дарнинг налил в два сужающихся кверху бокала понемногу бренди и один протянул ей.
– Ради чего вы предприняли всю эту суету? – спросила она.
– Чтобы узнать вас.
– Узнали?
– Как самого себя.
– Что вы имеете в виду?
– Я узнал, что мы оба пойдем на все ради того, чтобы выжить.
– Это комплимент или обвинение?
– Комплимент для вас. Для меня обвинение.
– А в чем разница между нами?
– Вы начинали голой, униженной и одинокой. У меня было все с самого начала.
Они молча потягивали бренди, изучая друг друга. Был тихо. Ночь и изморось вобрали их в себя.
– Как я уже упоминал, – заговорил Дарнинг, – я боялся, что вы погибнете в Позитано и никогда не приедете ко мне. Тогда я понес бы поистине тяжелую утрату.
Мэри покачала головой:
– Вы рассуждаете как одержимый, мистер Дарнинг. Женщины должны быть от вас без ума.
– Женщины как таковые более меня не интересуют.
– Что же интересует вас?
В воздухе вокруг нее разливался какой-то особый аромат. Он невольно дразнил воображение Дарнинга.
– Меня интересуете вы, – сказал он. – Неужели я не выразил этого с достаточной ясностью?
С полминуты они посидели молча и неподвижно.
– Глядя только лишь на ваши фотографии, – негромко начал Дарнинг, – я уже мечтал о вас, как школьник, ощутивший начало полового созревания. Сейчас я хочу вас так, как не хотел ни одну женщину в своей жизни. А вы явно тоже хотите чего-то от меня и с той же силой, иначе не приехали бы сюда из Позитано.
Опустив локти на колени, он перегнулся к Мэри над своим бокалом.
– Говорите же, Мэри Янг. Скажите точно, чего вы хотите от меня.
– Мальчика.
Слово прозвучало быстро и просто.
– Вы так любите детей?
– Нет.
– Тогда почему этот мальчик так важен для вас?
– Потому что это я причинила им зло.
– Вы хотите сказать, что мучаетесь угрызениями совести?
– Да, – ответила она. – А вы?
Дарнинг медленно наклонил голову:
– Если бы я верил в Бога, то сказал бы: слава Богу! – Он улыбнулся. – Поскольку это не так, я должен благодарить только самого себя.
– Почему угрызения совести так важны для вас?
– Потому что они отличают нас от обезьян.
Он глотнул бренди и подлил из бутылки ей и себе.
– Пожалуйста, поймите, – сказал он, – что я не имею ничего общего с похищением мальчика. Я ничего не знал о похищении, пока оно не произошло.
– Прекрасно… Вы истинно человеческое существо. Так освободите мальчика, прежде чем ваши итальянцы его похоронят.
– Это вне моих возможностей.
– Нет ничего вне ваших возможностей.
– У вас создалось обо мне превратное впечатление. У меня есть свои ограничения.
Атмосфера в комнате как-то сразу потускнела и сделалась душной. Мэри Янг сидела и смотрела на ряды книг по стенам, на подписанные фотографии министра юстиции с великими и полувеликими. Этот человек имел возможности. И она с невероятной силой хотела добиться своего.
– Не могли бы вы все-таки попробовать? – спросила она.
Дарнинг молчал. Ему казалось, что он хочет чего-то, чему нет названия. Он рассматривал Мэри как бы по частям. Волосы, глаза, губы, овал щеки. Все это было реально, существовало в трех измерениях, а не на фотобумаге.
– Я никогда в жизни не просила подаяния, – сказала Мэри. – И не прошу о нем сейчас. Я готова расплатиться по-своему.
– Мне нет дела до мальчика, – проговорил Дарнинг. – Мне нужны его родители. Вы можете сдать их мне? Вы ведь понимаете, что вели себя не так, как обещали. Конечно же это вы предупредили их о сицилийцах, верно?
– Я не знаю, где они.
Он не поверил ей.
– Вы говорили, что хотите меня, – сказала она. – Или это были только лишь слова?
Он поглядел на ее глаза, похожие на два черных мраморных шарика на бледном овале лица. Она зажгла сигарету, и при вспышке спички глаза показались бесконечно усталыми. Когда она спала в последний раз?
– Нет, не только слова, – ответил он.
– Хорошо.
У него вдруг пересохло во рту, и бренди не помогло.
– Я ничего не могу обещать вам, – сказал он. – Вы это понимаете?
– Понимаю.
– Вы останетесь здесь со мной?
– Вы этого хотите?
– Да.
– На какое время?
– Я не представляю.
Она пожала плечами:
– Почему бы и нет?
Он, разумеется, понимал, о чем она думает. Ей нужно было провести с ним какое-то время. Ее доверие само по себе было исключительно, даже вдохновляюще на свой манер. А для его собственных нужд, чем бы они ни стали и как бы ни обернулись, это было самое лучшее. Дарнинг пришел к заключению, что она чувствует то же самое.
Насколько они вообще могли понимать друг друга.
Их сделка, напоминающая некий фиктивный брачный контракт, нашла свою реализацию часом позже в постели. И как это бывает в самых удачных случаях подобных договоров, каждая из заинтересованных сторон считала, что приобрела определенные преимущества.
Возможно, что оба они получили такие преимущества, подумал министр юстиции.
Для него это был эмоциональный ритуал, познавательный и вместе с тем бурный, всепоглощающий опыт… путешествие в Святую Землю чувства, путешествие, в которое он отправился как босоногий пилигрим с таким священнослужителем и проводником, как Мэри Янг.
На этот раз путешествие не было фантазией. Но даже и теперь, такие живые и близкие, ее лицо и тело заключали в себе нечто призрачное, неуловимое, то ли преждевременно состарившееся, то ли слишком юное, чтобы обрести законченные формы. Туманное существо. Она и Дарнинга сделала невесомым. Он плыл свободно, колени и тело вибрировали. Когда он прикасался к ней, его руки, зачарованные, словно отделялись от запястий, улетали прочь.
Она принесла с собой свою жизнь. На открытом пространстве его огромной кровати, в полумраке его комнаты, они были не одни. Она населила его воображение бесконечной чередой своих эротических образов, множеством полных яркого колорита совокуплений, цветущей плотью переплетающихся в движении тел.
Воинство Мэри Янг.
Я победил их всех, думал он.

Мэри Янг думала совсем о другом.
Она составила свой план, привела его в действие и выполняла, как обычную работу, которую необходимо было сделать.
Ничем большим это для нее не было.
Просто тем, что она всегда была в состоянии делать. Большинство женщин не могло. Но она не принадлежала к большинству. У нее была своя тайна, нерушимая и неприкасаемая. Плоть, телесная оболочка значила не слишком много. Это просто раковина, под защитой которой прячется нечто по-настоящему важное. Ничто святое не существовало на поверхности.
Люди друг для друга – словно запертые комнаты. Если вы даже слышите, что в одной из них кто-то плачет, вы не можете войти и помочь. И это самое печальное. Тело – всего лишь игрушка, предмет для игры. Но у нее самой никогда не было реальной возможности радоваться игре. Слишком рано ее тело стало для нее рабочим инструментом. Очень важной вещью, очень важной плотью. Именно плоть помогала получить ей то, чего она хотела, что было ей нужно. Не важно, что с этой плотью делали мужчины или что она делала с ними. Все это чистая механика. Возможно, только с Джьянни оно было чем-то иным, но она сама все начисто испортила. Теперь Джьянни даже плюнуть на нее не захочет, и поделом.
К черту! В данный момент она хотела одного – вызволить мальчика, и Дарнинг именно тот тип, который в состоянии это сделать. Сукин сын! Надо же, как он прицепился к ней и к ее поганой жизни. Как будто она совершила нечто дивное и святое.
Провались оно все!
Господи, поглядите-ка на этого сукина сына. Министр юстиции всех Соединенных Штатов, а она играет им, как рыбкой на крючке.
Она почувствовала, что он вот-вот кончит, что это надвигается откуда-то из дальних глубин его существа.
И вот оно настало, и она услышала его вскрик, такой, словно он расставался с жизнью. И она тоже закричала вместе с ним: ведь это нравилось им всем, этого они всегда хотели, невзирая на всю последующую ложь.
Радуйся, твердила она ему где-то в глубинах своей души. Радуйся, пока можешь. Потому что, если ты не отдашь мне этого мальчика и с ним что-то случится, я клянусь праведностью этого неправедного действа, что снесу долой твою гнусную башку.

Глава 44

Витторио тяжелее всего было оставить Пегги одну. Он все оттягивал отъезд, но в конце концов вынужден был выйти из дома; Джьянни ждал его в машине.
Последние полчаса приготовлении к отъезду Пегги находилась на грани срыва: большие глаза сделались огромными, рот сжался в одну линию. Сдерживаемая тревога словно сетью паутины легла на гладкую кожу лица. Витторио чувствовал, какую муку она испытывает.
– Все уладится, – заверял он ее уже в третий раз. Или уже в четвертый?
Пегги механически кивала, но не верила ни слову.
– Они его не тронут. Только сохранив ему жизнь, они надеются добраться до нас. Дарнингу нужны мы с тобой, а не Поли.
– Нет, – отвечала она. – Ему нужна только я. Я единственный живой свидетель против него. Важный свидетель. А ты лишь ни в чем не повинный наблюдатель. Так же, как и мой бедный мальчик.
Слезы полились ручьем, и Витторио прижал Пегги к себе. Как она вдруг исхудала, какая стала хрупкая.
– Послушай меня, – сказал он. – Мы с тобой прожили вместе почти десять лет, верно? Она кивнула.
– Я когда-нибудь лгал тебе?
– Нет.
– Я не лгу и теперь. Клянусь тебе, Пег, я верну Поли домой, к тебе.
Она откинула голову назад и обожгла его взглядом.
– Когда?
Словно вопрос ребенка. Когда, папочка?
– Этого я не знаю. На то, чтобы только выведать, где они его прячут, понадобятся дни. Так что не сиди и не тоскуй, глядя на часы.
Пегги высвободилась из его объятий.
– Прости. Я понимаю, что причиняю тебе лишние тревоги. – Она поцеловала его и заставила себя улыбнуться. – Я буду держаться.
Витторио, к сожалению, так не думал.

Витторио и Джьянни покинули безопасное убежище в шесть вечера. Они ехали во взятом напрокат автомобиле Джьянни – эту машину нельзя было опознать. За рулем сидел Витторио.
Целых полчаса их разделяло молчание, потом Джьянни заговорил:
– Что же нам придумать?
– А тут особо и придумывать нечего, – ответил Батталья. – Начнем с того, что узнаем имена двух боевиков, которых мы скинули в пропасть с обрыва, выясним, кто их послал, и будем держать этого типа под прицелом, пока он не скажет где Поли.
– Прямо таким вот образом?
Витторио пристально вглядывался в дорогу, так как большой туристский автобус чересчур тесно прижал их машину к каменной стене. Пожал плечами:
– Это же самое главное. Остальное уже детали.
– Люблю детали.
– И ты совершенно прав. Именно из-за какой-нибудь детали, непредвиденной мелочи, можно угодить на тот свет. Или ты полагаешь, что мы в конце концов получим кусок пирога?
– За те двадцать лет, что мы с тобой не виделись, я кое-чему научился. Пирогов не жду.
Витторио достал сигарету и прикурил ее от зажигалки на приборной доске. Красноватый отсвет ее огонька отразился у него на лице.
– Есть в Неаполе один старик, который передо мной в долгу, – сказал он. – Этот человек знает все здешние “семьи”, а если чего не знает, то выяснит. К нему мы первому и отправимся.
– Ты хочешь сказать, что у министра юстиции Соединенных Штатов неаполитанская мафия в кармане?
В машине снова наступило молчание. На этот раз первым заговорил Батталья.
– Немного истории, – начал он. – Я впервые встретил Пегги, когда Дон Донатти дал мне задание убить ее. Теперь стало ясно, что заказчиком был Дарнинг. Но именно дон реализовал дело.
Батталья взглянул на Джьянни и заметил, что тот вроде бы смутился. Какого дьявола, подумал Витторио. Парень влип в эту историю только потому, что мы были друзьями. Неужели у него нет права по крайней мере узнать, за что он идет на смерть?
– Тебе стоит выслушать все до конца, – сказал он и принялся рассказывать, не сводя глаз с дороги.
Он рассказал все целиком и полностью, и сам факт, что он облек это в слова, принес ему облегчение. Он поделился с другим человеком, и некая исповедальная эйфория привела к тому, что он рассказал и о своей тайной работе на правительство. Об этом даже Пегги ничего не знала в точности.
– Теперь ты знаешь все, – заключил он. – Я еще больше смутил твою душу.
Джьянни ощущал всю тяжесть этой исповеди, придавившей его. А я тем временем писал свои картины.
– Ты не смутил меня, – отозвался он. – Я просто понял, какую сосредоточенную только на самом себе, искусственную жизнь я вел все эти годы.
Витторио в это время пытался обогнать медленно движущийся грузовик – нажал сигнал, выехал на обочину и таким способом добился цели.
– Ты что, сожалеешь? – удивился Батталья. Джьянни промолчал.
– Ради Христа! – воскликнул Батталья. – Ты же столько сделал! Все, о чем я только мечтал, и даже больше. Пока я плавал в крови и ползал в дерьме.
– Я сию минуту поменялся бы с тобой…
– Ты просто спятил! Не понимаешь, что ли, в каком я положении?
– Я прекрасно понимаю, в какую передрягу попала твоя семья. И это ужасно. Но тем не менее у тебя есть семья.
Витторио мельком глянул на лицо Джьянни и успел заметить, как нечто прошло по нему тенью – и тотчас исчезло.
– Я читал о твоей жене, – сказал Витторио. – Сочувствую тебе.
Джьянни кивнул. Внезапно Тереза и прожитые вместе с ней годы показались невероятно далекими. Он ощутил почти что ужас. Но в следующую минуту все встало на свои места.
И снова в машине стало тихо. Уже смеркалось, и предзакатный свет окрасил красным далекое отсюда море.
– Послушай, – сказал вдруг Витторио. – Я все толкую о том, что отберу у них мальчика, но ведь это не больше чем разговоры. Меня мутит от страха. Они продержат его еще какое-то время, но с определенного момента это станет опасным для них.
Джьянни достаточно хорошо помнил прошлое, чтобы понимать, что Витторио прав. Независимо от вашего желания ситуация обостряется и вынуждает принимать соответствующее решение.
– Знаешь, чем я поддерживаю себя? – Батталья вздохнул. – Открою тебе секрет. Я просто думаю о том, что я сделаю с этими подонками, если они убьют моего Поли. Я представляю, как буду убивать их по одному, медленно и с удовольствием. Сначала Генри Дарнинга, потом Карло Донатти, а потом каждого, кто имел к этому отношение. Только поэтому я не ору и не бьюсь головой о стену.
Долгое время они снова ехали молча.
– Я рад, что ты со мной, – сказал Батталья. – С тобой я могу разговаривать, как ни с кем больше. Пег – это вся моя жизнь, но есть вещи, которые я не могу рассказать ей. Такое, чего она не примет, или не поймет, или попросту осудит. Разумеешь?

В центре Неаполя они оказались в восемь тридцать. Витторио остановился у бензоколонки, вышел из машины и пошел звонить по телефону. Вернулся он минут через пять.
– Нужный нам человек дома, – сказал он. – Он постарается удалить всех из квартиры и остаться один к тому времени, как мы приедем туда.
Они двинулись на север, к Виа Санта-Роза.
– Кем он тебя считает? – спросил Джьянни.
– Итало-американским бизнесменом с хорошими связями.
– А я кто?
– Близкий друг. Безымянный. Тут все в порядке. Он слишком опытен, чтобы задавать вопросы.
– Ты говорил, что он у тебя в долгу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52