А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Мари закусила губу и попыталась убедить себя в том, что Констанция ничего не сможет поделать. Она не посмеет признаться в том, что содействовала похищению юной аристократки, порученной ее заботам. Она притворится, будто тоже была обманута. «Монастырь – безопасное убежище, – поспешила успокоить себя Мари. – Иначе и быть не может». Другого убежища в пределах досягаемости все равно не было, и Мари продолжила путь.
Проселок начал сужаться, и вскоре участок расчищенного леса остался позади. Идти становилось все труднее. Молодые деревья чередовались колючими зарослями. Спустя какое-то время Мари заметила тропу, которая отходила от ее дороги направо. Она была малохоженой и наполовину затянулась плетями ежевики, но зато вела на север, в том направлении, которое было ей нужно. Она подоткнула подол, чтобы он не цеплялся за колючки, и повернула направо.
Идти стало намного труднее. Землю покрывала прошлогодняя листва, которая прятала упавшие ветки, камни и впадины на тропе, так что Мари часто спотыкалась. В более светлых местах появились крапива и терн. Усталость неприятно напомнила ей о том, что она уже прошла немалое расстояние на голодный желудок. Мышцы у нее болели после вчерашней верховой езды, и ей ужасно хотелось прилечь и отдохнуть. Она напомнила себе о том, как горд будет ее отец, когда услышит о ее отважном побеге, расправила плечи и продолжила путь. Однако она шла медленнее и высматривала какую-нибудь ферму или домик, где можно было бы купить еды. Накануне вечером она наполнила свой кошель теми деньгами, которые были упакованы с ее вещами: их должно было с лихвой хватить на то, чтобы добраться до дома.
Прошло два часа, так и не попалось никаких следов жилья. С тех пор как Мари сошла с дороги, она видела одни только деревья, сквозь которые странными узорами пробивались солнечные лучи, слышала только щебет птиц и редкое цоканье белок. Тропинка давным-давно затерялась в траве, и она шла по оленьим тропам, каждая из которых вела ее по лесу какое-то время, а потом внезапно обрывалась. Мари поймала себя на том, что с тоской думает о воде, но ей не встретилось ни одного источника с того времени, как она сошла с проселка. Ее ноги были исцарапаны ежевикой и обожжены крапивой, лицо и руки покрылись комариными укусами. Она гадала, успели ли ее опередить рыцари, поехавшие по дороге, потому что чувствовала, что затянувшегося пути по лесу не выдержит.
Мари уселась рядом со стволом упавшего дерева, чтобы отдохнуть и проверить направление своего пути по солнцу. Однако первые несколько минут она не могла шевельнуться от усталости и просто сидела, прижавшись щекой к зеленой коре дерева. Наконец она перекрестилась и прочла молитву, а потом подняла голову и посмотрела на солнце, которое бросало неровные блики сквозь листву над ее головой. Был полдень, и тени стали совсем короткими. Она посмотрела на тень от дерева, падавшую рядом с ней, и поняла, что шла на запад, а не на север. На запад, в сердце леса! Что еще хуже, она не могла вспомнить, когда в последний раз проверяла направление, так что теперь нельзя было определить, насколько сильно она углубилась в Броселианд.
У нее защипало глаза, и к горлу подступили рыдания. Лес заманил ее, убаюкал пролесками, а потом сомкнулся у нее за спиной. Возникло предчувствие, будто что-то поджидает ее чуть дальше, в тени деревьев, – что-то звериное, вонючее и чудовищное. Ночь застанет ее в лесу, и тогда она окажется в лапах этого притаившегося неизвестного.
Мари гневно сказала себе, что не могла сильно отклониться в сторону: она шла не слишком быстро, так что отсюда до дороги не может быть больше пары миль. Если она пойдет прямо на восток, то выйдет на дорогу задолго до темноты. Там будут дома, люди и еда. А пока ей следует постараться найти воду. Когда она напьется, то почувствует себя гораздо лучше.
Она села прямо, сжала зубы, прижала основания ладоней к глазам и прочла дважды «Аве, Мария» и свою любимую молитву святому Михаилу. А потом она решительно поднялась на ноги и двинулась на восток, пробираясь сквозь густую поросль и не обращая внимания на соблазнительные тропинки, которые вели в другом направлении. Она надеялась, что скоро отыщет ручей.
После того как она минут десять продиралась через кусты, до нее донеслось журчание воды. Спустя несколько мгновений она вырвалась из зарослей и оказалась на прогалине среди дубов. Ручей весело сбегал в густо-зеленое озерцо, а потом уходил дальше, через ковер неестественно зеленой травы, уже как речка. Лесные анемоны, чистотел и фиалки росли по берегам, а вода была наполовину покрыта сверкающими белыми чашечками шелковника. Выйдя на солнечный свет, она остановилась – сначала потому, что была поражена красотой этого места, а потом из-за волка, лежавшего на траве у озерца.
Радость и мучения моментально потерялись в ледяном ударе ужаса, и она бесконечно долгое мгновение смотрела на зверя. Потом оказалось, что самые мельчайшие детали так четко впечатались ей в память, что она могла вспомнить всю картину, просто закрыв глаза и вспомнив свой страх. Волк лежал на боку, подняв голову, как будто Мари его разбудила. Мех у него был темно-серый, с черным пятном на кончике хвоста и черной полосой вдоль спины, а на брюхе светлел, становясь почти белым. Морда и уши были коричневые. Карие глаза окружены нелепой черной полосой, словно у накрашенной куртизанки на ярмарке. Пасть была открыта, обнажая сверкающие белые клыки, красный язык был высунут из-за жары и чуть подрагивал. Он казался чудовищно большим и смотрел на нее с мрачной уверенностью владельца замка, взирающего на провинившегося крепостного. Мари вспомнились рассказы об этих зверях: о детях, пропадавших в лесу, о младенцах, выкраденных из колыбелек. Она удивилась тому, что не визжит.
Волк пошевелился первым. Он вскочил на ноги, вздыбив шерсть на загривке и прижав уши. В ту же секунду Мари тоже избавилась от своего оцепенения. Она нагнулась и схватила сухую ветку.
– Убирайся! – крикнула она, взмахнув палкой так, что она со злобным шипением вспорола воздух.
Губы волка изогнулись в нахальной собачьей ухмылке, а потом он повернулся и прыжками умчался в лес.
Спустя минуту Мари пошла вперед и встала над озерцом, опасливо прислушиваясь. В подлеске не слышно было ни шороха. Волк просто убежал.
«Он испугался не меньше меня», – сказала она себе неуверенно.
Утолив жажду, она села на траву, сняла башмаки и опустила в воду усталые исцарапанные ноги. Казалось, что прикосновение воды унесло всю боль. На дереве поблизости куковала кукушка, время от времени принимался стучать дятел: т-т-тук... тук, – а потом длинная пауза, словно он устал.
Воздух был наполнен тяжелым летним гулом, состоявшим из журчания воды, стрекотания насекомых и тихого шепота листьев, которые шевелил ветерок – настолько слабый, что ощутить его не удавалось. Мари легла на солнышке и стала шевелить пальцами ног. Усталость, с которой она уже много часов боролась, захлестнула ее. Она ведь так и не отдохнула, когда села у поваленного дерева. Она отдохнет сейчас.
Мари не думала, что заснет: ведь ей не терпелось выйти из леса, особенно после встречи с волком. Но утомление, которое она тщетно старалась побороть, охватило ее, и очень скоро у нее закрылись глаза. Под одеялом.из солнечных лучей она свернулась на мху и заснула.
Она спала, считая, что бодрствует. Лежа на мху на солнцепеке, она увидела, что волк вернулся. Его губы по-прежнему раздвигала нахальная улыбка, красный язык свесился. Он проскальзывал через молодые ростки папоротника и, приближаясь, становился крупнее, тяжелее, менял форму. А потом он поднялся на задние лапы, и Мари увидела, что это – мужчина, похожий на волка дикарь. Он был обнажен, но его тело покрывали длинные волосы, похожие на кабанью щетину. Его ногти закручивались в желтые когти, а зубы были клыками, обнаженными в такой же волчьей ухмылке. Его член был красным и торчал. Мари попыталась вскрикнуть, убежать – но не смогла пошевелиться. Он подошел ближе. Теперь щетина на его теле превратилась в грубую пеньковую мешковину, залатанную шкурами, а свою волчью кожу он надел как плащ с капюшоном. Он навис над ней, продолжая ухмыляться, а потом повернулся и заговорил с двумя другими, появившимися рядом с ним. Его грубый голос произносил слова, которые ей не удавалось понять.
Мари резко распахнула глаза, испуганно посмотрела вверх – и обнаружила, что этот мужчина действительно здесь.
Мужчина расхохотался и что-то ей сказал.
Она все еще ничего не понимала, но теперь ей стало ясно почему: он говорил по-бретонски. Она узнала этот язык, хотя сама им не владела. В Шаландри даже крестьяне говорили по-французски.
Мужчина сказал что-то еще и протянул ей руку, чтобы помочь встать.
Мари села, глядя на протянутую руку, на самого мужчину, а потом на двух его спутников, которые стояли чуть в стороне, опираясь на свои короткие луки, и ухмылялись. Это были грубые, довольно молодые мужчины, одетые в старые куртки и штаны, залатанные кусками шкуры из ее сна. На том, что стоял ближе всех, действительно был плащ из волчьей шкуры, но она оказалась старой, облезшей, плохо обработанной. Мари вернулась в реальность, ослабев от чувства облегчения. Это всего лишь дровосеки или свинопасы, простые крестьяне, оказавшиеся в лесу по своей надобности. Она увидела их сквозь сон, и Волчья Шкура слился с тем волком, которого она видела в кошмаре. Но облегчение тут же сменилось тревогой: она спала, но сколько?
Мари посмотрела на небо и увидела, что солнце уже стоит низко и его лучи косо падают сквозь листву. Она вскочила, но неуверенно закачалась на босых ногах.
– Мне очень жаль, любезный, я не говорю по-бретонски, – сказала она человеку в волчьей шкуре. – Но если ты поможешь мне выйти из леса до вечера, я буду благодарна.
Один из двух дровосеков рассмеялся и что-то сказал. Волчья Шкура пожал плечами и ответил ему. Он поймал Мари за рукав.
– Нан галлек, – сказал он и снова ухмыльнулся.
Это она поняла: «Нет французского». Она брезгливо высвободила свою руку – его пальцы и одежда были ужасно грязными.
– Я хочу выйти из леса, – медленно повторила она, а потом указала рукой сначала на деревья вокруг них, а потом на восток. – Выйти отсюда. Лес Броселианд – нет, нан. – Она потянулась к кошелю, висевшему у нее на поясе. – Вот, – сказала она, достав оттуда монету, – Я заплачу тебе за труд.
Волчья Шкура присвистнул и взял монету. Тот, который смеялся, сказал еще что-то – пошутил, потому что они все засмеялись. К ее ужасу, Волчья Шкура протянул руку и схватил ее кошель, подвешенный к поясу. Мари удержала его рукой.
– Нет! – сердито воскликнула она. – Сначала отведите меня в монастырь Святого Михаила. Там вы сможете получить все деньги, какие у меня есть.
– Монастырь! – повторил Шутник. – И-эх, религез!
Он произнес очередную шутку, которую остальные двое сочли еще более смешной.
Волчья Шкура схватил руку Мари и решительно оттянул ее от кошеля. Она сердито запротестовала и стукнула его по руке. Тем временем Шутник зашел ей за спину, поймал одну руку, потом вторую – и завел их ей за спину. Боль была потрясающей. Волчья Шкура хладнокровно развязал ее пояс, снял с него кошель и с удовольствием взвесил на ладони.
– Вор! – крикнула Мари с гневным изумлением.
С ней никогда не случалось ничего такого, что приготовило бы ее к грубому лесному разбою. Она стала вырывать руки, и Шутник резко завел их вверх, усмирив ее новой вспышкой боли. Она застыла на месте, моргая и давясь негодованием. Что ей делать без денег? Как она теперь попадет домой?
Третий дровосек – она мысленно назвала его Богач – подставил ладони, и Волчья Шкура высыпал в них содержимое ее кошеля. Он взвесил монеты, перебрал их и что-то сказал – видимо, назвал сумму. Остальные двое удовлетворенно хмыкнули. Шутник показал на Мари и снова пошутил. На этот раз Волчья Шкура не рассмеялся. Он только улыбнулся, что-то дружелюбно сказал Мари и ущипнул ее за щеку. Его жизнерадостность была еще хуже его воровства, и Мари могла только молча сверкать глазами. Волчья Шкура добавил еще что-то, а потом развязал ее головную повязку и стянул с нее. Он погладил заплетенные в косы волосы, медленно провел пальцами по щеке и шее, а потом улыбнулся.
– Кер, – проговорил он почти ласково.
Только теперь Мари поняла, что ей нужно бояться чего-то похуже грабежа. Она отпрянула, ужасаясь и не веря происходящему, а потом ахнула, когда ее движение отозвалось болью в руках.
– Нет! – сказала она, отчаянно мотая головой. – Нан. Нет, вы не понимаете. Я – аристократка, благородия послушница. Моя семья заплатит за меня выкуп!
Говоря это, она вдруг поняла, что даже если бы это их заинтересовало, она не похожа на знатную даму. Конечно, она одета по-монастырски, но в ее одежде нет ничего необычного: любая женщина могла бы надеть простое черное платье и белую головную повязку. И если уж на то пошло, для того чтобы жить в монастыре, не обязательно иметь призвание свыше. То, что ее платье сшито из хорошей материи, не слишком заметно: оно покрыто кусочками коры и мха и подоткнуто над босыми ногами. Эти мужчины наверняка принимают ее за крестьяночку, возможно – за послушницу, которая убежала отдохнуть, а теперь хочет вернуться на работу. Они нашли ее одну в лесу. Она явно не пасет свиней, не ломает хворост, не собирает травы – не делает никакой черной работы. Й если трое грубых здоровых молодых мужчин наткнутся в пустынном месте на отбившуюся от рук бесчестную девчонку, то чего от них можно ждать?
Волчья Шкура сжал ее голову обеими руками и жадно поцеловал. У него изо рта воняло, язык был склизким. Она с ошеломляющей ясностью вспомнила смертное ложе матери и холодную слизь на коже своей мертвой новорожденной сестренки. И как только он оторвал от нее свой рот, она завопила как можно громче.
Он удивился. Он дал ей пощечину и сказал что-то – раздраженно и нетерпеливо. Она снова закричала, и он зажал ей рот ладонью. В этот момент ярость, которую она испытывала с того мгновения, как он схватил ее кошель, перешла все границы. Как смеет этот грязный увалень обращаться с ней, как со шлюхой? Она выпрямила руки, насколько смогла, откинулась назад, чуть не сбив Шутника с ног, и лягнула Волчью Шкуру босой ногой. Она с силой ударила его по бедру. Он крикнул и снова отвесил ей оплеуху – на этот раз такую мощную, что Мари закричала от боли. Волчья Шкура схватил ее за плечи и встряхнул.
– Нет! – закричала она, разъярившись настолько, что в ней не осталось даже места для страха. – Нет! Даже такая глупая деревенщина, как ты, уж столько-то по-французски должна понимать! Ты, вонючее животное! Нет! Нет!
Богач оттолкнул Волчью Шкуру и попытался заглушить ее крики новым поцелуем. Мари изо всей силы прикусила его язык, и он отскочил, выплевывая кровь. Все трое начали возмущенно ругаться, словно она намеренно их дразнила, разжигала в них похоть сначала своим появлением у них на пути, а теперь отказом эту похоть удовлетворить. Шутник вывернул ей руки, а Богач ударил ее кулаком в живот. Она не в состоянии была защититься и обвисла, борясь с позывами рвоты. Волчья Шкура оттолкнул Богача и схватил ее. Он впился пальцами ей в ягодицы и притиснул к себе, раскачивая свои бедра вперед и назад. Он снова начал ухмыляться. Она глотнула воздуха и закричала еще громче, пытаясь высвободиться. Шутник раздраженно прикрикнул на нее. Казалось, его тон говорил: «Кончай глупить, приступай к делу». Происходящее казалось ей нереальным – кошмаром. Такого не могло произойти с ней – оберегаемой девушкой из благородной семьи, ученой девушкой, которой хотелось стать монахиней. «Нет!» – снова крикнула она, отчаянно мотая головой. Она яростно лягала Шутника, пытаясь вырваться, но он зацепил ее лодыжки ногой и повалил на траву на бок. Он сказал еще что-то. Богач рассмеялся. Волчья Шкура кивнул, встал над ней на колени и начал снимать с нее платье с такой же обстоятельностью, с какой украл ее деньги. Богач задрал ей подол и уселся на ее ноги, прижав их к земле. Тогда остальные двое ненадолго перестали выкручивать ей руки, чтобы стянуть с нее платье. Она снова закричала: «Нет! Нет! Нет!» Но единственным результатом ее криков стало то, что Волчья Шкура заткнул ей рот ее головной повязкой. Богач задрал льняную рубашку ей до бедер, а Шутник подхватил ее и стянул через голову. Рубашка была узкой, а он не стал возиться с завязками. Когда он потащил подол вверх, рубашка зацепилась ей за подбородок, заставив вывернуть голову. Ее руки в узких льняных рукавах он вытянул ей за голову. С прижатыми руками и ногами, вспоротая, словно кролик, с которого снимают шкурку, она с тоскливым ужасом услышала, как все трое хохочут.
Дальнейшего Мари не видела. Она только почувствована, как заскорузлые руки Богача судорожно впились ей в ляжки, а потом обмякли.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41