А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Позвольте, товарищ верующий коммунист, – насмешливо сказал он, – а как же надо понимать ваше участие в этой грандиозной демонстрации протеста против режима Герэ?
– Герэ не вся партия, а только ее функционер, секретарь…
– …которого вы лишаете своего доверия. Так?
– Так, – охотно подтвердил Шомош, чем приободрил Киша.
– И еще кого вы лишаете своего доверия?
– Всех, кто зазнался, кто забыл, что он венгр и друг народа.
– Прекрасно! Скажите, а что вы будете делать, если правительство не выполнит ваших ультимативных четырнадцать пунктов?
– Это не ультиматум.
– Понимаю! Совет доброго сердца. Слово мудрости. Братское внушение. Скажите, почему вам не нравится теперешний режим?
– Мне Герэ не нравится, а не режим. И ваши вопросы тоже.
– Сейчас, сейчас оставлю вас в покое. Еще один вопрос. Скажите, какой тип демократии вам по душе – американский, Эйзенхауэра, или германский, доктора Аденауэра?
– Наш собственный – венгерский.
– То есть? Венгерский национальный?
– Венгерская Народная Республика.
– Гм!.. Но разве она сегодня не похоронена по первому разряду?
Шомош побледнел, обозлился.
– Слушайте, вы… Кто вы такой? Предъявите корреспондентский билет! Ребята, помогите задержать этого типа!
Киш не испугался, он еще ближе поднес микрофон к лицу студента.
– Прошу иметь в виду: я фиксирую все, что вы говорите!
– Пошел вон, подстрекатель! – потребовали студенты.
– Эй, милиционер! – закричал Шомош и схватил репортера за лацкан пиджака.
Ласло Киш опустил микрофон, спокойно сказал:
– Вот тебе и народная демократия!.. Студент Шомош протестует против произвола, и тот же студент Шомош сам творит произвол!.. Молодой человек, уберите руку!
Столпившаяся вокруг них молодежь должным образом оценила слова «корреспондента» – все весело засмеялись.
Ласло Киш был отпущен с миром. В дальнейшем, учитывая горький опыт, он был осторожным и не пытался навязывать тем, с кем разговаривал, свое толкование демонстрации.
Поэт тем временем кончил читать стихи, сошел с трибуны и захотел стать рядовым демонстрантом, хлебнуть, как он сказал, песен гнева и надежд.
Дьюла и его друг в колоннах демонстрантов дошли до дунайской набережной, потолкались в толпе на парламентской площади, перед памятником Кошуту и, охрипшие от криков, еще более охмелевшие, чем ночью и утром, в период подготовки демонстрации, вернулись в свою штаб-квартиру. На этом настоял Ласло Киш. Ему обязательно надо было быть к определенному часу в доме Хорватов, у окна, выходящего на улицу, по которой должны прошагать новые колонны демонстрантов.
Киш пришел вовремя. Внизу, в глубоком ущелье улицы, уже клокотала людская лавина.
Вбежав в «Колизей», Дьюла сейчас же распахнул окно. Пусть слышит отец, чем живет сегодня Будапешт.
Снизу доносились песни, шум, отдельные выкрики.
Пока все Хорваты стояли у окна, наблюдая за демонстрацией, Ласло Киш отошел в глубину «Колизея» за каминный выступ, извлек из-под пиджака тяжелую гранату, вставил в нее запал и снова спрятал.
Дьюла, возбужденный праздничным гулом толпы, вскочил на широкий подоконник и, чувствуя себя на высочайшей трибуне, начал ораторствовать:
– Всем сердцем с вами, мои юные друзья! Вас приветствует член правления клуба Петефи Дьюла Хорват. Да здравствует славная молодежь, будущее Венгрии! Да здравствует венгерский социализм!
Вскочил на подоконник и Киш. Держась за друга, чтобы не рухнуть на булыжник, закричал солидным, хорошо поставленным голосом:
– Да здравствует великая, неделимая, независимая Венгрия!
Дьюла затормошил отца.
– Скажи и ты, апам. Неужели даже теперь отмолчишься?
Шандор бачи высунулся из окна. Далеко внизу текла желто-сине-белая радужная людская река. Флаги. Плакаты Разноцветные шары. Первым мая пахнуло на старого мастера с будапештской улицы. Где-то там в рядах демонстрантов, и Мартон с Юлией, и Жужанна. Да, им надо что-то сказать. Перед ними нельзя промолчать.
– Товарищи! Друзья! Дети! – Гул толпы сразу затих как только Шандор бачи заговорил. Вы несете в своих сердцах правду народной Венгрии. Пусть же она, наша правда, освещает вам дорогу. Счастливый путь, дорогие мои!
Снизу, с улицы, ответили аплодисментами, одобрительными криками, песнями.
Река покатилась дальше.
– Прекрасно, апам! – Дьюла обнял отца, поцеловал.
– Не подливай масла в огонь, обормот! Не подзуживай. – Каталин захлопнула окно.
Дьюла поцеловал и мать.
– Да, прошу тебя, будь умницей, помолчи! Ты это всегда так хорошо делала.
– Умела, да разучилась. Сейчас и камень разговаривает.
– Катица, уложи меня в постель: совсем ослабло сердце, – попросил Шандор бачи.
Старые Хорваты, поддерживая друг друга, потихоньку побрели к себе.
Ласло Киш включил радиоприемник. Хлынула бравурная музыка. Под ее аккомпанемент Мальчик продекламировал из Петефи:

Довольно! Из послушных кукол
Преобразимся мы в солдат!
Довольно тешили нас флейты.
Пусть нынче трубы зазвучат!
Восстань, отчизна, где твой меч?
Споря с оркестром, исполняющим какой-то марш, радиорепортер ликующим голосом вещал:

– На все центральные улицы, прилегающие к площади Пятнадцатого марта, стекаются молодые демонстранты. Движение в центре города прекращено. Ни пройти, ни проехать. Члены правления клуба Петефи через радиорупоры приветствуют демонстрантов. На деревьях, на стенах домов, на стеклах магазинных витрин расклеены разноцветные листовки с политическими требованиями клуба Петефи. Свежий дунайский: ветер развевает национальные флаги. Город стихийно прекратил работу. Служащие министерств спешат присоединиться к демонстрантам. В каждом окне каждого дома видны улыбающиеся будапештцы.
Дьюла кивнул на радиоприемник:
– Новый диктор. Из наших. Деятель клуба Петефи.
– О, этот клуб Петефи!.. Дрожжи революции!.. – Киш приподнялся на цыпочках и похлопал друга, по плечу. – Горжусь.
– Дрожжи не только в нашем клубе. Вероятно, существует более мощный центр. Я все время чувствую его невидимую направляющую руку.
– Так или не так – это уже не существенно. Существенно то, что мы побеждаем. И еще как! – Ласло Киш, выхватив из кармана газету, развернул. – Вот документ истории – сегодняшний номер «Сабад неп». Ты только послушай, что изрекает в передовой эта самая правоверная венгерская газета: «В университетах и институтах происходят бурные собрания. Это разлившиеся реки. Признаемся, что последние годы отучили нас от подобных массовых выступлений. Сектантство притупило в нас чувствительность к настроению масс, к массовым движениям. Наша партия и ее центральный орган „Сабад неп“ встают на сторону молодежи, одобряют проводимые собрания и митинги и желают успехов этим умным творческим совещаниям молодежи…» И еще не такое напечатают, дай срок! Думаю, уже завтра Имре Надь станет во главе правительства.
В «Колизей» без стука вошел какой-то подозрительный тип неопределенных лет, заросший, в толстом вязаном свитере, спортивной куртке, в черном берете. Из-под насупленных бровей сверкали настороженные глаза. Желтые сапоги начищены, туго зашнурованы крестиком.
– Что вам угодно? Вы к кому? – с удивлением спросил Дьюла.
– Это ко мне. Извини. Сэрвус, Стефан! – Радиотехник своей тощей воробьиной грудью вытолкал Стефана на лестничную площадку, захлопнул за собой дверь.
– Все сделали? – спросил Киш.
– Бутылки с горючей смесью во дворе. Полный грузовик. Два крупнокалиберных пулемета замаскированы на чердаках. Четыре легких – в верхних этажах «Астории». Автоматы розданы. Дюжина остается в запасе. Боеприпасов вдоволь.
– А как дела у соседей?
– Уже распатронили арсенал. Грузят на машины оружие. Через полчаса будут в центре города.
Мальчик посмотрел на часы.
– Прекрасно. Минута в минуту. Немецкая точность.
– Так там же больше половины швабов.
– Ладно, заткнись!
– Слушаюсь!
– На место! В плане нет никаких изменений. Действуй!
– Слушаюсь! Иду.
– Постой! Собери своих ребят и скажи… потверже и с полным апломбом, что, по совершенно точным данным разведки, в Будапеште нет правительственных войск, способных выступить против нас. В городе вообще нет войск. Есть так, кое-что, мелочишка.
– А в казармах Килиана?.. Собственными глазами видел солдат. Сегодня, только что.
– Чепуха! В килианских казармах расквартирован так называемый рабоче-строительный батальон. Он укомплектован из элементов, недостойных высокой чести носить оружие. Почти весь личный состав этого батальона находится в провинции, на шахтах Печа. А те, кто в Будапеште, если в их руках окажутся автоматы, будут стрелять назад, а не вперед. Ясно? Иди! Постой! В ходе нашей акции может случиться так, что против нас выпустят курсантов академии Ракоци. Не бойся! У них будут винтовки, а патроны… патроны будут у нас. Словом, разоружайте, заряжайте их винтовки своими патронами и чешите!.. Теперь все. Иди!
– А если русские войска выступят? – спросил Стефан и ехидно усмехнулся. – У этих не будут автоматы пустыми.
– Русские?.. Не жди. Нейтральные войска.
– Ну, а если выступят? Обороняться или нападать?
– И то и другое. Подробности уточним на поле боя. Иди!
Стефан загремел сапогами по каменным ступенькам лестницы.
Мальчик осторожно вошел в «Колизей».
Дьюла не полюбопытствовал, кто и зачем приходил к его другу. Не до того ему теперь. Спешил поделиться радостной новостью.
– Ура! – завопил он, пританцовывая.
– Что случилось? – спросил Киш.
– Только что звонили из клуба Петефи… Виват, виват!
– Дьюла, расскажи толком, что случилось? Америка объявила войну России?
– Нет.
– Катастрофическое землетрясение в Москве? Не томи, профессор!
– Мои пророчества начинают оправдываться. В «большом доме» с самого утра идет бурное заседание. Драчка! Герэ уже не наступает, а обороняется. Неминуем раскол.
– Потрясающе!
– Герэ скоро должен выступать по радио.
– Интересно, что скажет первый секретарь, когда в городе творится такое…
– Капитулирует, станет бывшим секретарем. Другого выхода нет.
– Утопающий хватается за соломинку. У Герэ есть войска АВХ.
– Нет, до этого дело не дойдет. Плохой Гэре коммунист, но он все-таки коммунист. И потом… у солдат не будет патронов. Да, кто это к тебе приходил? Что за Стефан? Первый раз вижу.
– Один из моих гвардейцев.
– У тебя уже есть гвардия?
– Я предупреждал, профессор: не хочу быть красивым дураком.
Киш поворачивает на радиоприемнике рычаг громкости и снова его ухо ласкает патетический голос:
– Новые колонны демонстрантов разливаются вокруг памятника Шандора Петефи. Наш кудрявоголовый вечно юный поэт утопает в цветах. Вы слышите? Тысячи людей поют гимн. Знаменитый артист целует бронзовую руку нашего великого предка. Толпа замирает, ловит каждое слово оратора. Он читает поэму Петефи «Вставай, мадьяр!».
Все мадьяры встают. Голос диктора зазвенел металлом. – Монах Геллерт, чернеющий на том берегу Дуная, кажется, сдвинулся со своего насиженного места выпрямился, стал еще выше, еще грознее. Да! И мертвые камни ожили, поднялись, встали на дыбы и готовы со священной яростью обрушиться на поработителей.
Киш повернул рычажок радиоприемника влево до отказа, приглушил завывания диктора.
– Умница! Поэт! Талант! В его голосе звучит боль и надежда, гнев и радость всей десятимиллионной Венгрии. Дьюла, оцени по заслугам этого человека, когда станешь министром культуры: сделай рядового диктора шефом радиокомитета!
– Тебя сделаю шефом. Это во-первых. Во-вторых, ты уже назначил меня министром культуры, не спрашивая, желаю я того или не желаю.
– Ты человек, Дьюла, и, как всякий человек, захочешь получить должное за свои заслуги перед Венгрией.
– Я хочу только одной награды: иметь право быть венгерским коммунистом.
– Одно другому не противопоказано.
– Тихо! Ты слышишь? – Дьюла подбежал к окну.
На южной окраине города, приглушенные дальним расстоянием, слышны длинные пулеметные очереди. Еще и еще. Стреляют и на севере, вверх по Дунаю.
– Вот и началось!.. – сквозь стиснутые зубы проговорил Ласло Киш. Он схватил руку друга. – Я же говорил!..
Пал Ваш ногой вышиб дверь, вбежал в «Колизей». Он в одной рубашке, бледный.
– Где Шандор? Где отец, я спрашиваю?
Дьюла молча отвернулся. Показал спину мастеру и Киш.
– Эй вы, интеллигенция, к вам обращаюсь! Где Шандор? Онемели? Оглохли? Все слова растратили и решили пулями разговаривать? Ладно! И у нас есть они, пули…
С наступлением темноты уже ни на мгновение не прекращалась стрельба. Стреляли там и тут из автоматов. Тарахтели пулеметы. Взрывались гранаты. Пылали костры из красных знамен и флагов на бульваре Ленина. Пожарные машины с грохотом и звоном понеслись по городу. Тревожно затрубили на Дунае пароходы.
Открытые грузовики с вооруженными солдатами спешили в центр города. Но они не скоро пробились туда сквозь плотные колонны демонстрантов. На бульваре Хунгария, на площади Маркса, у входа на улицу Байчи Жилинского, на площади Кальвина в кузова машин полетели трехцветные флажки, плакаты, горящие факелы. На улице Ракоци солдаты были разоружены, и демонстранты начали брататься с ними.
А на окраинах не затихали выстрелы.
Едва пробивался на улицы Будапешта голос какого-то генерала из министерства внутренних дел, выступающего по радио:
– Безответственные элементы, хулиганы и прожженные авантюристы провоцируют на улицах Будапешта беспорядки, пытаются превратить мирную демонстрацию молодежи в погромную. Граждане! Не поддавайтесь на провокации! Министерство внутренних дел призывает всех трудящихся Будапешта немедленно разойтись по домам.
Вещающие громкоговорители забрасывались камнями и умолкали. С фронтонов министерских зданий срывались красные звезды.
На государственных флагах, там, где был герб Венгерской Народной Республики, зияли рваные дыры.
Около Дома радио с каждым часом росла толпа. Еще ранним вечером в радиовещательную студию пыталась проникнуть большая группа демонстрантов. Требовали передать в эфир четырнадцать пунктов программы кружка Петефи. Солдаты войск АВХ сдержали первый натиск. Вторая и третья волна штурма вынудили охрану забаррикадироваться в здании. «Демонстранты» били окна, метали камни, стреляли, а солдаты молчали: не поступил приказ свыше открывать ответный огонь. Среди охраны уже были убитые, штурмовики овладели кое-какими комнатами в нижнем этаже, внутренний двор радиоцентра кишел жаждущими крови молодчиками, а приказа все нет. Есть оружие, есть патроны, есть ненавистный опаснейший противник – ударный отряд контрреволюции, а приказа… Кто-то из молодых офицеров, избитый камнями, заплеванный, боясь кровавой расправы самосудчиков, покончил жизнь самоубийством.
Беспрестанный звон стекол, каменный гул, крики, вопли толпы, штурмующей радиоцентр, треск автоматов, взрывы гранат.
Ни одной пули в ответ. И только после полуночи был получен приказ отразить атаку погромщиков. Сразу же, с первыми ответными выстрелами солдат АВХ, по городу полетела страшная весть, пущенная «людьми закона Лоджа»: русские убивают мирных демонстрантов, молодых венгров.
И вскоре заработал тяжелый пулемет «людей закона Лоджа», установленный в самом верхнем этаже Национального музея, в окне, выходящем в парк, расположенный напротив бокового фасада Дома радио. Обязанности пулеметчика выполнял Ласло Киш. Он обрушил нежданный, внезапный прицельный огонь на солдат, залегших в кустарнике на подступах к главному зданию Дома радио. Из двадцати человек ни один не поднялся.
Солдаты, охранявшие непосредственно вещательную студию и аппаратные, ответили огнем на огонь, задержали толпу мятежников, хлынувшую во двор.
Всю ночь не утихал ожесточенный бой в Доме радио и вокруг него. «Мирные демонстранты» оказались хорошо подготовленными штурмовиками. Стало ясно, что совершена попытка вооруженного переворота.
И тогда правительство обратилось за помощью к советским войскам, расположенным в Венгрии согласно Варшавскому договору.
Советские танки вошли в Будапешт и заняли стратегические позиции – перекрестки больших магистралей, мосты на Дунае, – блокировали площади.
В эту смутную ночь и появился на горизонте Имре Надь, большой, грузный, широколицый, ушастый, с толстыми кайзеровскими усами, с мясистыми губами, шестидесятилетний человек.
Правительственное радио объявило, что Имре Надь назначен министр-президентом, то есть председателем Совета Министров и министром иностранных дел.
Все черные патеры Будапешта, негласные полномочные представители папы римского, бодрствовали в эту ночь на 24 октября. И все католические церкви Будапешта, полные бдящих правоверных, затрезвонили в колокола, бешено приветствуя воскресение «Большого Имре».
Затрезвонили и в Риме, и в Вашингтоне, всюду, куда уходили корни контрреволюции. «Сильные мира сего» сразу и за тридевять земель почуяли в Имре Наде своего министр-президента.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36