А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

В некоторых местах алели крошечные флажки размером с почтовую марку.
Часто прерывали игру, вели короткие энергичные телефонные переговоры то с каким-то Тибором, то с Яношем, то с Агнессой, то с Тамашем, то с Кароем Рожей. Последний попросил профессора Хорвата принять его, дать для радио США хотя бы короткое интервью.
В радиоприемнике не умолкала музыка в граммофонной записи. Прокручивались пластинка за пластинкой вальсы Штрауса, арии из оперетт Кальмана, Легара.
Киш кивнул на полированный ящик с мигающим зеленым глазком, засмеялся:
– Хороший признак!
– Какой? О чем ты? – спросил Дьюла. Он стоял спиной к другу, у карты, втыкал в темный кружок, обозначающий Экономический институт имени Карла Маркса, булавку с флажком.
– Я говорю о радио. С утра твердит одно и то же, как попугай. Заело говорильную машину. Сказать им нечего, твердолобым. Затаили дыхание, томятся, ждут своего последнего часа.
– Скажут еще, потерпи! Совещаются, вырабатывают линию. – Дьюла вернулся к шахматной доске. – Твой ход, Лаци!
– Да, мой! Внимание! Делаю ход, который будет стоить тебе ладьи!
– Психическая атака. Блеф! Наплевать! – Дьюла передвинул коня. – Вот. Получай в морду, оккупант!
Зазвенели окна в «Колизее». Закачались на каменной доске, словно собираясь пуститься в пляс, Мефистофель и Снегурочка. Как и обычно, после этих толчков, предшествующих землетрясению, верхом на ветре появился Мартон и потряс своими звучными «веселыми каблуками» паркет «Колизея». Рядом с ним была Юлия, ее рука в его руке. Он в расстегнутой спортивной куртке, с непокрытой головой. Она в сером пушистом свитере, в узких брюках, в оранжевых туфельках. Густые, давно не стриженные волосы разбросаны по плечам и спине. Но и это сейчас Юлии к лицу – цветущему, счастливому. На ее груди большой красно-бело-зеленый бант. Такой же бант и на куртке Мартона.
– Ну? – спросил Дьюла, поднимаясь навстречу брату и его подружке.
– Баркарола! – Мартон энергично, изящно, как дирижер, взмахнул руками и застыл в таком положении.
– Гвадаррама! – воскликнула Юлия и, прижавшись к Мартону, шепнула:– Люблю!
Он не остался у нее в долгу.
– И я тоже.
– Не так! Скажи еще.
– Люблю!
– Вот, теперь хорошо!
Дьюла улыбнулся.
– Не понимаю ваших речей, голубки. Что за конгломерат? География и музыка. Пароль?
– Нет. Это мы так… Чтоб побольше звучности. Юлия, докладывай!
Девушка лукавым шепотом доложила Мартону:
– Люблю, люблю, люблю!..
Она была так опьянена своим счастьем, столько в ней было жизни, что не могла и самое серьезное дело не превратить в веселую игру. И Мартон был в таком же радостно-сумасбродном настроении. Он теперь готов был играючи пробежать вместе с Юлией по всей Венгрии, от Карпат до Баната.
Дьюла положил одну руку на плечо Юлии, а другую – на плечо брата.
– Спасибо. Все ясно и без доклада. Порядок, да?
– Да-а-а!.. – пропела Юлия. – Бурные собрания прошли в экономическом, химическом, инженерном, педагогическом. Всюду!
– И студенты и преподаватели проголосовали за все пункты клуба Петефи. – Мартон взял Юлию за руку, шепотом добавил:– Какая ты красивая!
– Ты красивый!.. Студенты рвутся на улицу. Вот-вот начнется демонстрация.
– Знамена! Флаги! Оркестры! Плакаты! Машины с радиорупорами! Цветы! Море красно-бело-зеленых флажков, кокард! Гербы Кошута!.. Юлишка, можно тебя поцеловать? Один разочек?
– Целуй! Нет, я сама. – Она встряхнула копной мягких каштановых волос, закрыла ими лицо Мартона и поцеловала его.
Дьюла растрогался при виде этой картины.
– Дети!.. Дети и революционеры!
Очередной вальс, доносившийся из радиоприемника, неожиданно оборвался, было слышно, как иголка проигрывателя царапнула пластинку. Наступила тишина, непривычная для «Колизея». Все выжидательно смотрели на ореховый ящик с ярким, как у ночного зверя, зеленым глазком.
Сдавленный, чуть хрипловатый, очень взволнованный голос радиодиктора объявил:
– Внимание, граждане! Внимание! Министерство внутренних дел Венгерской Народной Республики доводит до сведения жителей Будапешта о том, что студенческая демонстрация, назначенная на сегодня, на три часа дня, запрещена.
– Слыхали, витающие в облаках, земной голос!.. – Киш злобно усмехнулся и стукнул по приемнику кулаком.
– Глас вопиющего, в пустыне! – сказал спокойно Дьюла и обнял брата. – Садись, Марци, в машину и мчись в академию Ракоци.
– В военную академию?
– Не бойся, там тоже есть настоящие венгры. И немало. Разыщи офицера генерального штаба Пала Малетера – он сейчас должен быть там, – передай ему вот эту записку. – Дьюла вырвал из блокнота листок, что-то написал на нем и вручил Мартону. – Жду ответа. Выполняй!
– А я? – спросила Юлия.
– А ты, Юлишка, поезжай в интернат трудовых резервов. Скажи, что демонстрация должна состояться. Должна!
– А нельзя и мне в академию?
– Можно! Марци, отдай записку Юлишке и лети в трудовые резервы.
– Нет, я хочу и туда и туда, – возразила Юлия. – Вместе с Марци.
– Пожалуйста, мчитесь вместе. Но никаких отклонений от маршрутов. Разве только для поцелуя… Шагом марш!
Взявшись за руки, Юлия и Мартон убежали. Дьюла закрыл за ними дверь.
– Ах, юность! Ты и наивна и мудра. Безумство храбрых!
– Красавцы! – согласился Киш.
– А еще две недели назад Юлия была такой дурнушкой, что на нее было стыдно смотреть. Помнишь?
– Все хороши: и Юлия, и Мартон, и ты. Писаные красавцы, ничего не скажешь, но… бессильные. Да! А вот Шандор Петефи был и красивым, и сильным, и благородным, и влиятельным. А почему? Он создал национальную гвардию. И эта гвардия с оружием в руках защищала венгерскую революцию.
– Гвардия?.. Оружие?.. – Дьюла с удивлением посмотрел на радиотехника. – Против солдат с пустыми автоматами?
– Не верю этой легенде. Они выдадут солдатам боевые патроны, прольют нашу кровь. А мы?.. Будем дожидаться, пока из нашей крови расцветет революция? Не буду красивым дураком! Буду гонведом, гвардейцем Петефи, грязным, грубым, но зато… – Киш выхватил из кармана пистолет, потряс им. – Вот, будущее Венгрии в моих руках. Огнем – на огонь! Смерть – за смерть! Кто венгр – тот со мной.
Хриплый кашель старого Шандора прервал поток воинствующего красноречия Ласло Киша. Радиотехник поспешно запихнул кольт в задний карман брюк. Шандор вошел в «Колизей».
Дьюла с едва скрываемой жалостью и досадой, что не доведен до конца важный разговор с Кишем, смотрел на отца и ждал от него какой-нибудь раздражительной выходки.
– Слушай, ты, красный профессор! – сказал Шандор. – Смотрю я на твою кружковую суетню, на твою возню с демонстрантами и думаю…
– Опять свою старую песню затянул! – Дьюла махнул на отца рукой. – Некогда слушать, оставь меня в покое, апам!
– А я бы на твоем месте уважил отца. – Ласло Киш взял друга за плечи, усадил в кресло. – Сиди смирненько, выслушай все, что тебе скажут. Шандор бачи, прошу вас, приступайте! – сказал он и отошел в сторону с абсолютно нейтральным выражением лица, давая понять, что не станет вмешиваться в разговор отца с сыном ни при каких обстоятельствах.
– Зачем тебе и твоим высоким друзьям эта демонстрация? – спросил Шандор. – Зачем подстрекаешь студентов и профессоров? Зачем, не спросясь Петефи, перетряхиваешь его торбу, достаешь из нее столетней давности стихи? Сто лет назад они были революционными, красными, стреляли в австрийских поработителей, в их венгерских прислужников, а теперь…
– Старое вино, апам, как известно, лучшее в мире. И столетний стих Петефи тоже лучше всех новых, молодых. А «пули» Петефи еще и сегодня сослужат хорошую службу борцам за свободу.
– Я спрашиваю у тебя, «борца за свободу», кому пойдет на пользу эта демонстрация?
– На пользу народу! Партии! Мы продемонстрируем осуждение ракошизма и верность истинному социализму, строго учитывающему национальные венгерские особенности. И ты пойдешь с нами! Обязан, если ты еще венгр.
– Не желаю шагать в одной колонне с хортистами, со всякой буржуазной шантрапой, демонстрировать вместе с ними.
Дьюла энергично возразил:
– Всякую нечисть мы и на пушечный выстрел не подпустим к своим рядам.
– Подпустите и сами этого не заметите. Примкнет, обязательно примкнет! И потащит ваши ряды по своей дороге.
– Не такие уж мы политические младенцы, как тебе кажется.
– В драке действуют кулаки и дубинки, а не ум и мудрость. Дерешься и не видишь, кого бьешь – противника или своего. Это я по себе хорошо знаю. Уважь ты меня, сынок, опомнись, пока не поздно!
– Я уважаю тебя, понимаю твою тревогу, ты мне бесконечно дорог, но… Есть принципы, которыми нельзя поступиться даже вот в таком случае. Не могу я дезертировать. Буду действовать, как все мои соратники по кружку Петефи.
Старый Шандор долго кашлял, вытирая слезы, разглаживал платком усы, прежде чем собрался с ответом.
– Дюси! – сказал он. – Я не сомневаюсь в твоих чистых намерениях. Верю, ты хочешь добра и народу и себе, но… Опять говорю и еще и еще буду говорить: сгоряча, в драке, в переполохе, ты можешь оглушить не злого дурака, а подрубить живые корни нашей жизни.
– Чепуху ты говоришь, отец. Извини. А потом, не такие уж они слабые, эти корни, чтобы можно было подрубить их одной моей дубинкой или даже тысячами дубинок. Ты, вижу, решительно не хочешь понять меня.
– Не могу, сынок. Никак не могу. Одно хорошо понимаю: демонстрация… чужое это знамя, опасное.
Ласло Киш все-таки не вытерпел и вмешался в разговор:
– Что же делать, Шандор бачи? Подскажите, как помочь народу?
Мальчик гордился своей выдержкой, своей игрой и жалел, что нет здесь его шефа Кароя Рожи.
– Скажите, как нам жить, чтобы нас не терзали угрызения совести? Как стать настоящим венгром? Как бороться за настоящий социализм?
Шандор закрыл усталые глаза, медленно покачал поникшей головой.
– Не знаю.
– Вот! – с видом победителя объявил Дьюла. – Не знаешь сам и хочешь, чтобы и мы не знали. Нет, отец, мы твердо знаем, как и чем должны служить народу!
Продолжительный звонок положил конец тяжелому разговору, всех одинаково обрадовал – и Дьюлу, и Киша, и Шандора.
– Это, наверно, он… американский корреспондент.
Дьюла глянул на часы, открыл дверь Да, он. Явился минута в минуту, как и условились. Долговязый, с почтительно приветливой улыбкой на тонких губах, с очень серьезными, настороженными глазами. Одет с обычной для американца непринужденностью. Просторный пиджак, мягкая белая рубашка, галстук с тонким узлом. Скомканный плащ, словно у тореадора, перекинут через плечо.
– Если не ошибаюсь, я имею честь видеть профессора Хорвата? – спросил гость.
– Да, я Хорват. А вы… Карой Рожа, если не ошибаюсь.
Американец подал профессору визитную карточку.
– Не ошиблись. Специальный корреспондент радиовещательной корпорации Соединенных Штатов Америки и единокровный ваш брат, мадьяр, выросший на американской земле.
При появлении своего шефа Ласло Киш скромно отошел на задний план «Колизея», за камин, и оттуда с любопытством наблюдал за американцем.
Дьюла подвинул корреспонденту стул.
– Садитесь. Очень приятно, мистер, видеть вас, но… боюсь, что интервью у вас получится худосочное. Я заурядный профессор, скромный поэт. А ваша корпорация, конечно, интересуется знаменитыми особами: министрами, королями, кинозвездами.
– А я ничего не боюсь. Я пришел к венгру, имя которого в самом недалеком будущем, может быть, даже завтра, прославится на весь цивилизованный мир. Чутье репортера привело меня к вам.
– Вы очень любезны, мистер Рожа, но… мне дорога сейчас каждая минута. Что вас интересует?
– Не скупитесь там, где надо быть щедрым!.. В Будапеште много и очень противоречиво говорят о клубе Петефи. Не могли бы вы хоть кратко рассказать, что делают члены клуба?
– Разговариваем. Спорим. Рождаем истину. Вот и все наши дела.
– Верны ли слухи о том, что вы являетесь одним из духовных вождей клуба или кружка Петефи?
– Чепуха! У нас нет ни вождей, ни претендентов в вожди. Полное равноправие. Никаких ограничений, Стопроцентная анархия. Вот так, мистер Рожа! Вы разочарованы? – Дьюла вежливо улыбнулся.
– Наоборот! – воскликнул корреспондент. – Я ценю вашу скромность. Скажите, а как бывший премьер-министр Имре Надь смотрит на деятельность вашего клуба?
– Я думаю, Имре Надь ответит на ваш вопрос более точно, чем я.
– Правда, что Имре Надь ваш единомышленник?
– Профессор Имре Надь мой коллега.
– Коллега? И только?
– Ну, и соратник в борьбе за дело народной Венгрии.
– Соратник в борьбе… Господин Хорват, не смогли бы вы мне дать ключ к одной из таинственных страниц истории вашего клуба? Я имею в виду дискуссию, состоявшуюся этим летом в офицерском театре.
– Что ж в ней было таинственного?
– Как же! Вы разослали пятьсот пригласительных билетов, а на дискуссию привалило более пяти тысяч будапештцев. В чем дело? Некоторые весьма влиятельные в Венгрии лица утверждают, что дополнительный тираж билетов изготовлен в подпольной типографии, принадлежащей американской разведке.
– Чепуха! Так говорят не влиятельные, а безответственные лица.
– Благодарю, господин Хорват, за искренность. Я пространно сообщу об этом американцам. Еще один вопрос. Ваш ЦК публично осудил деятельность клуба Петефи. Вас обвиняют в попытке создать политический центр, противостоящий ЦК. Как вы относитесь к этому?
– Я не осмеливаюсь обсуждать решения ЦК в присутствии такого весьма и весьма приятного человека, как вы, мистер Рожа.
– Остроумно!..
Со своей половины вышел, хлопая по паркету шлепанцами, Шандор Хорват. Костюм его измят, в пуху. Лицо мрачное, заросшее щетиной. Глаза в болезненных отеках, злые. Увидев незнакомого человека, он кивнул ему головой.
– Добрый день.
– Здравствуйте, – приветливо откликнулся корреспондент. – Извините, с кем имею честь?
– Мой отец, Шандор Хорват, – представил Дьюла.
– Какой венгр не слыхал о Шандоре Хорвате! Ветеран венгерской рабочей гвардии. Добрый день, господин Хорват! А я американский корреспондент, изучаю новую Венгрию. Разумеется, с разрешения властей. Вот, пожалуйста!
Шандор прочитал поданную ему бумагу, вернул и спросил:
– Что вас интересует?
– Прежде всего эта квартира. Здесь жил, кажется, какой-то представитель старого мира?
– Миллионер. Граф. Министр в правительстве фашистского диктатора Хорти. Между прочим, сохранился его портрет, валяется в чулане. Желаете посмотреть?
– Нет, не желаю. Я вдоволь насмотрелся на живых миллионеров у себя дома, в Штатах…. Да, когда-то квартира была шикарная. Была!.. Почему теперь запущена? Городской совет не дает средств на ремонт? Кстати, почему и Будапешт стал таким серым, сумрачным? Не узнаю. В недалеком прошлом вашу столицу называли «царицей Дуная»? Извините за такой вопрос. Я задал его вам как рабочему человеку, хозяину города, страны.
– Положи мне в рот палец, получишь два.
– Простите, я не понял.
– Вы, кажется, венгр?
– Да, наполовину.
– Значит, должны знать, что Будапешт был не только «царицей Дуная», но и ночным кабаком Европы. Сюда слетались прожигать жизнь бездельники всех мастей и национальностей. Вот для этой братии и сиял Будапешт ресторанами и кафе, барами и отелями, домами терпимости и притонами. Один из них, между прочим, назвался «Аризона». Улицы старого Будапешта украшали не только статуи, но и семьдесят тысяч живых, раскрашенных, расфуфыренных и пронумерованных девиц. А сколько было непронумерованных! Не потому ли, мистер корреспондент, наш Будапешт кажется вам серым и сумрачным, что перестал быть ночным кабаком Европы?
Рожа с милой улыбкой наклонил голову.
– Ответ, достойный Шандора Хорвата! Благодарю! Что вы думаете о сегодняшнем событии? Я имею в виду желание студентов демонстрировать по улицам Будапешта.
– Я думаю… мы сами, без чьей-либо помощи разберемся в сегодняшнем событии.
– Вы очень негостеприимный хозяин! Еще один вопрос. Что вы думаете о Матиасе Ракоши?
– Вы знаете, пропала охота с вами разговаривать. Поговорите с профессором, он любит беседовать на душещипательные темы. До свидания. – Шандор быстро вышел.
Рожа заполнил стенографическими каракулями очередную страницу своей объемистой, в переплете из крокодильей кожи записной книжки, взглянул на Дьюлу Хорвата.
– Колючий у вас отец, господин профессор. Надеюсь, вы добрее и не прогоните меня еще три минуты. В Будапеште ходят слухи, что шестого октября вы попали в тюрьму АВХ. Верно это?
– К сожалению, неверно.
– Почему «к сожалению»?
– Сейчас такое время, что выгодно быть битым: за одного битого дают дюжину небитых.
– Остроумно. Подчеркну… Мировую прессу интересует каждый ваш шаг, каждое слово… Я видел на улицах Будапешта листовки с ультиматумом клуба Петефи. Вот! – Рожа достал из кармана оранжевый листок. – Прокомментируйте, пожалуйста!
– Какой же это ультиматум? Венгерский народ не может предъявлять никаких ультиматумов своему народному правительству.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36