А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Не ездить же всякий раз из деревни за сто двадцать верст. Вообще подающему надежды таланту нельзя закапываться в глуши. Беседы с „такими, как я сам, молодыми писателями, литературные вечера в ФОСПе заставляли меня по-новому смотреть на искус-
ство. С другой стороны, все время тянуло в деревню к Тасе, мы так хорошо жили в бревенчатой светелке. Как быть? Этот вопрос я обсуждал с ней, гуляя по лесу.
— Конечно, Витя, тебе сейчас нужна Москва, — подавив вздох, решила она. — Сам говоришь: на литературных собраниях очень интересно, выступают знаменитости, есть чему поучиться...
— Субботними вечерами в клубе оркестр играет,— почему-то горячо добавил я. — В ресторане. Писатели приходят с женами, танцуют. Вот книжка выйдет, Та-сенька, и я тебя приведу, угощу отличным ужином. С коньяком.
— Мне и одеть-то нечего, — засмеялась они.
— Иль не купим?
Я был полон уверенности, что теперь все сложится как нельзя лучше. Обнял Тасю, шепнул:
— И все-таки, Рыжунька, я бы тебя не оставил одну, да ездить всякий раз из деревни в Москву — замотаешься. Ну и... накладно выйдет, на одних билетах прогоришь. А ведь начнется редактирование, мне все время надо торчать в издательстве. Понимаешь? Скорее бы вышла книжка, — глядишь, комнату дадут.
От мысли, что я уже начну редактировать свою повесть, дождусь того счастливейшего дня, когда она готовенькой выйдет из типографии и я возьму ее в руки, у меня дух захватывало, и всякие лишения, разлука с молоденькой любимой женой представлялись пустяковыми.
Я укатил в столицу.
Ночевать но общежитиям у друзей удавалось не всегда: там и без меня находились бездомные любители чужих коек. И я по дешевке, за тридцатку в месяц, снял угол у новых родственников старшей сестры Лиды. У нас в школе глухонемых построили маленькую электростанцию; движок налаживал молодой москвич-монтер, Лида вышла за него замуж и с новорожденной дочкой жила у свекрови в Малом Гнездниковском переулке, недалеко от Тверского бульвара и «Советской литературы».
«И до издательства рукой подать»,— думал я, весьма довольный, что так устроился.
Квартира была подвальная, с двумя небольшими зеленоватыми окошками, ' выходившими во двор. Лишь верхние стекла окошек поднимались над землей; в. пасмурную погоду в комнате и днем горело электричество.
«Угол» мой состоял из продавленного дивана с жирной протертой обивкой и выпирающими пружинами. Ложась спать, я клал в изголовье ботинок. Иногда ночью по мне пробегали крысы, я вскакивал как очумелый и ботинком запускал им вслед.
Чуть свет меня будил плач трехмесячной племянницы, резкое шипение примусов за дверью в кухне, едкий щекочущий пар с запахом щелочи, мыла, грязного белья, крикливые женские голоса. Свекровь Лиды подрабатывала стиркой, и это было предметом ее ежедневных стычек с соседками по коммунальной квартире.
Я вставал, бежал в уборную умываться. Сестра старалась подсунуть мне вчерашнюю картофельную котлету. Дородная свекровь хмурилась. Я знал, что Лиде живется не сладко, отказывался и уходил «завтракать в молочную». Купив в булочной по карточке хлеб, я бродил глухими переулками, отщипывая по кусочку, незаметно бросая в рот. Конечно, в таких прогулках было некоторое преимущество: я имел время обдумывать замечания редакторши по «Карапету», сюжеты будущих рассказов. Зато это лишало меня горячего чая и работы в утренние часы.
Вернувшись в подвал, я поспешно садился на «свой» продавленный диван, раскладывал на углу стола рукописи, ставил чернильницу-непроливашку и начинал упорно скрипеть пером.
Меня всегда мучили десятки неразрешимых вопросов. Как строить сюжет нового рассказа? Какой писать фразой? Длинной, сложной, как у Гоголя, у Льва Толстого, или короткой, рубленой, «по-современному»? Часто ли «вставлять» природу, которую я очень любил? Мне казалось, что в правильном разрешении этих вопросов и заключен весь секрет искусства. Выработать свой оригинальный стиль — вот главное. Читатель должен по одной фразе угадать: «А! Это рука Виктора Авдеева! Здорово!» Что бы тут придумать позаковыристей, чего еще ни у кого не было? Надо же: классики порас-хватали все стили!
С каждым годом я все больше понимал, как сложна, многообразна литература. Каждый писатель имел не только свой неповторимый слог (что меня больше всего
интересовало), но и свой взгляд на жизнь, свой круг тем, излюбленных героев. Разве можно сравнить Вальтера Скотта с Бальзаком, которого я недавно запоем начал читать? Тургенева с Лесковым? Кто из них талантливее? У кого выше приемы мастерства? Узнать бы от какого-нибудь знатока. Может, спросить Натана Левина? Вот, оказывается, как все запутано! А я-то раньше считал — только . умакни перо в чернильницу и сочиняй. Знай я о таких сложностях в харьковской ночлежке, осмелился ли бы мечтать о судьбе писателя?
Одурев от «мук творчества», от плача племянницы, шума примусов за дверью, от бившего в нос щелочного пара, я делал перерыв и, в виде отдыха, разрешал себе часок почитать. Книги я брал в библиотеке. Я ревниво сравнивал всякий нашумевший роман со своим «Карапетом», вскакивал с занывшего пружинами дивана, возбужденно бегал по тесной комнатке, ерошил кудри. Талантливо сделано! Откуда у автора столько наблюдений? Что такое? Куда ни глянешь — самородки, как легко среди них затеряться. И все-таки... «Карапет» мой не хуже. В чем-то даже самобытней, одна тема чего стоит! Скорее бы вышла книжка — вся Москва, да что Москва, вся Россия узнает, какой писатель живет на Малом Гнездниковском и зачастую не имеет денег на обед!
Зарабатывать на жизнь я действительно не умел. Надо было писать очерки о героях стройки, о качественной пахоте трактористов, о высоких надоях доярок, а они у меня не получались. «Вы не можете приподнять тему», — говорили мне в редакциях журнальчиков, газет и возвращали очерки. Где же и как заработать деньжонок на хлеб насущный? Я слышал, что писателям в издательствах дают на рецензирование рукописи. Но кто мне их даст? Для этого необходимо иметь литературное имя, а я почему-то известностью пользовался лишь в своем дворе. Соседи рассматривали меня с неизменным любопытством, а молоденькая ткачиха с «Трехгорки» раз сказала громким шепотом: «Писатель. Говорят, анекдо-отов знает!»
Вся надежда была на повесть. Редактирование шло с большим скрипом. В назначенный час сойдясь с Болотиной в «Советской литературе», мы отыскивали свободный стол, а то даже садились у подоконника. Правку вели по каждой части в отдельности: по первой,
второй, вплоть до последней. Как я узнал потом, так редакторы поступают лишь с теми авторами, в возможность самостоятельной работы которых мало верят.
Еще как только Болотина открывала мою вахлатую папку с рукописью, я багровел, будто во мне зажигали электрическую лампочку. В глаза били бесчисленные подчеркивания, вопросительные знаки на полях буквально всех страниц.
«Опять в дым расковыряла, — мысленно шептал я, слабея от волнения, напрасно стараясь сохранить учтивый вид. — Да она, сучка, совсем угробит «Карапета». Самые лучшие места выбрасывает».
Мое состояние не могло ускользнуть от зорких глаз Болотиной, сквозь пудру на ее лбу и подбородке пробивались красные пятна, она с нервным оживлением говорила:
— Вас смущают вопросительные знаки и подчеркивания? Сейчас мы в них разберемся, и вы сами убедитесь, что здесь нет ни одного напрасного... ни одной напрасной придирки. Вы должны знать, Виктор Федорович, что редактирование без правки никогда не проходит. Мы делаем стилистические замечания даже таким мастерам, как Пришвин, Борис Пильняк, Артем Веселый... а вы ведь еще совсем молодой писатель. Насколько мне известно, у вас пет систематического образования? Институт вы не кончали? Ну вот. Мы просто обязаны вам помочь.
«Помогайте тем, кто в этом нуждается, а я сам слежу за каждым своим словом, тщательно взвешиваю его, прежде чем написать, — хотелось мне ответить. — Я сам вычеркиваю то, что не нужно. Должен же я заботиться об оригинальном стиле?» Я искренне удивлялся Болотиной. Чего, в самом деле, суетится? Оставила бы все, как есть, а сама занялась маникюром или варила мужу кофе. Пусть она институты кончала, да еще неизвестно, кто лучше жизнь знает, кто больше перечитал книг. Или зарплату оправдывает? Наверно, побежит показывать мою рукопись главному редактору: вот, мол, какую большую работу проделала!»
Основной причиной споров служил язык — стиль, как считал я раньше. Писать я старался «натуральней»,
и рукопись моя пестрила сочными, как мне казалось, деталями, хлесткими поговорками беспризорников, во многом придуманными мною самим. Болотина категорически против них возражала.
— Раньше литература называлась изящной словесностью. Вы помните это, Виктор Федорович?
Черт ее знает, может, и называлась! Я поспешно кивал головой, показывая, что, конечно, отлично помню.
— Очень хорошо. Искусство вообще призвано утверждать прекрасное. Согласны? В таком случае вы сами должны понимать, Виктор Федорович, что в художественном произведении нельзя употреблять уличные выражения. В самом деле, что это за фразы? «Наплевать—на семейную кровать». Или: «Ясно — как с девкой в постели». Поймите: это пошло, безвкусно и... даже цинично.
Меня мало кто называл «Виктор Федорович», чаще — «Виктор», а то и просто «Витька», и в другой раз мне бы это польстило: обращаются, будто к маститому. Но тут для меня было затронуто самое дорогое, и, как несколько лет назад в харьковской редакции «Друга детей», я упорно начинал отстаивать свое право выражаться «реалистично».
— Вы не знаете люмпен-пролетарской среды, Эмма Ефимовна, — говорил я, для придания себе веса вставив иностранное словцо.— Братва на воле еще не такие поговорки откалывает. Если бы я привел, то знаете ли... — И я присвистывал. — Я и так смягчаю.
— Вполне согласна, что не знаю преступного мира,— тоже волнуясь, отвечала Болотина. — И признаюсь вам: не жалею об этом. Зато я знаю, что такое искусство, и постараюсь оградить его от вульгаризмов.
Рубаха моя прилипала к нотной спине, губы дергались. «Вот же вцепилась! Подумаешь —девочка! Застеснялась. .. житейских выражений. Зато какие они красочные! Ни у кого таких нет. Что значит редактор — не мужик! Тот бы понял и еще похвалил: вот это, мол, стиль!» И, опустив глаза, чтобы не выдать себя, я дрожащим голосом произносил:
— Выходит, по-вашему, Эмма Ефимовна, я не знаю жизни? Или... так уж плохо пишу?
Этим я как бы хотел ей сказать: опомнитесь, товарищ редактор, «Карапет» во многом автобиографичен.
Это я сам был таким: огольцом, воровал, ездил в «собачьих ящиках» экспрессов, жил в колонии. Я вам не какой-нибудь задрипанный интеллигенток с дачи ответственной маменьки. Повесть выхвачена из жизни, но-этому-то здесь такой сочный, своеобразный язык. Вы ж поднимаете руку, чтобы его кастрировать.
— Как хотите, — настойчиво повторяла Болотина.— Такую книгу я не могу подписать. Не хватало, чтобы нас потом разругали в газете.
«Разругать за «Карапета»? Пока только превозносили!» Жалко, что таланты должны быть скромными, а то бы я ей это ответил.
Я знал, что редактор не мог без согласия автора ни вычеркнуть фраз}, ни заменить ее другой. Но так лишь считалось официально. На самом деле решающее слово всегда оставалось за ним. Кому пойдешь жаловаться? Директору издательства? В Оргкомитет писателей? Ох, редко, редко там заступятся за нашего брата.
Обычно, поработав час, мы с Болотиной уже сидели раздраженные друг другом, усталые. Я все ожидал, что она «поймет» свою ошибку и одумается. Как, в самом деле, Эмма Ефимовна не видит, что редактирует яркое, самобытное произведение, полное хлестких поговорок, метких наблюдений, выхваченных из самой народной гущи? Как не видит бездну юмора, который так и брызжет с каждой страницы? (Сам я, перечитывая излюбленные эпизоды, то и дело весело шмыгал носом и кашлял от смеха.) Чего тянуть? Сдавай «в печать» — и деньги на бочку!
Деньги — вот другая причина, толкавшая меня быстрей отредактировать «Карапета». Хоть я .и слышал, что творчество — удел небожителей и толковать о «презренном металле» стыдно, мне никогда не удавалось быть сытым одним вдохновением и всегда хотелось «рубануть» кусок мяса, а еще лучше с рюмкой водки. Притом все писатели громко и открыто говорили о гонораре, кто сколько заработал за книгу, за цикл стихов. Чего же мне стесняться? Получи я одобрение на рукопись, бухгалтерия выдала бы мне очередные тридцать пять процентов тиражных. Это составляло целую тысячу рублей— таких деньжищ я отродясь еще не держал в руках.
Придя в издательство на Тверской бульвар для. очередной работы с Болотиной, я в коридоре встретил директора «Советской литературы» Цыпина с Натаном Левиком. Увидев меня, они вполголоса перекинулись каким-то замечанием.
— Как, Авдеев, дела? — спросил Цыпин, протягивая мне пухлую руку.
Для меня директор издательства был человеком недосягаемым. Видел я его всего раза два и считал, что мною он не интересуется. Мало ли в Москве молодых писателен? И теперь я возгордился. «Запомнил, выходит? Или ему меня Левик нахвалил?» Лицо у Цыпина было розовое, гладкое, черные властные глаза смотрели приветливо. Он был в отличном габардиновом макинтоше (о таком всегда мечтал я), при золотых часах, с великолепным желтым портфелем тисненой кожи, Я знал, что он не только руководитель издательства, а еще и ответственный секретарь газеты «Известия» и вообще человек весьма влиятельный.
— Редактирование движется?
— Помаленьку, — уклончиво ответил я, а сам насторожился: не нажаловалась ли на меня Болотина?
— Ладите с Эммой Ефимовной? — покровительственно улыбнулся мясистыми губами Левик. — Она человек со вкусом, цените ее советы.
— Да я... почему ж. Ценю.
Придется редакторше больше уступать. Совершенно ясно: если дело дойдет до открытого конфликта, издательство примет ее руку.
— Что, Авдеев, собираетесь писать дальше?—спросил Цыпин. —Не будете же век сидеть на беспризорщине?
А почему бы не сидеть? Лучше всего я знал жизнь именно обитателей «дна», колонистов и на этой теме гобирался прославиться. Читатели охотно брали такие книги. Однако мне .отлично было известно, что «бес-призорщина» не в почете и в Оргкомитете и в редакциях, и я лишь неопределенно дернул плечом: мол, пока еще не решил.
— Что вас интересует? — продолжал Цыпин. — Где бываете? Ходите на какой-нибудь заводской литкружок?
На «Вагранку», например? Это дает здоровую связь с рабочей массой.
Был я как-то на занятиях литкружка при журнале «Огонек». Мне это шумное сборище не понравилось. Там уже определились свои маленькие знаменитости, группочки и слишком придирчиво требовали «современные» темы. Два рассказа о беспризорниках, которые я раньше давал в редакцию, вернули обратно. Единственное, что в Огоньке» было хорошего, — чай с бутербродами. Еду я всегда уважал.
— Совершенствуюсь дома.
— Сидите дома? Это не годится. На что вы вообще живете?
Было совершенно очевидно, что Цыпин заинтересовался мной. Казалось, радоваться надо? Кто знает, может, он прочитал «Карапета», оценил меня? Но я, наоборот, замкнулся и промолчал: не люблю, когда меня допрашивают. Очевидно, Цыпин прекрасно догадался, какой бы я мог дать ответ.
— Живете... на гонорар с книжки?
А что тут странного? Я — писатель, на какие еще средства мне кормиться?
Цыпин изумленно переглянулся с Левиком: оба улыбнулись.
— Этак вы, Авдеев, и в жизни на задворках очутитесь, и ноги с голоду протянете. Книжка ваша... то-щенькая, разве на ней долго продержишься?
Выходит, и гонорар мой «тощенький»? Я считал — огромный. Дай бог и такой бы поскорей. А что, если попросить у Цыпина рукопись на рецензирование? Ему лишь стоит приказать, секретарша сразу выдаст. Удобно ли? Вдруг откажет? «У вас авторитета нет. Кому вы известны?» Тогда позор. А чем он еще может мне подсобить? Вон как задумался.
— Вам, Авдеев, надо идти в газету, — решительно проговорил Цыпин. — Это поможет во всех отношениях. Окунетесь в гущу государственных, народных интересов, научитесь сжато, экономно писать. Репортерам открыт доступ во все углы. И будете иметь прожиточный минимум. .. гонорар. Журналистика в наше время — столбовая дорога для всех начинающих писателей. Хотите работать в «Известиях»?
«Известия»? О, это мировая и популярнейшая газета. Печататься в ней, конечно, было бы лестно: шутка? Только я никак не ожидал подобного предложения. Мне и в голову не приходила мысль стать журналистом. Ведь я писатель, выпускаю книгу, чего еще искать? Не помешает ли работа в газете литературе?
— Чего раздумываете, Виктор? — удивленно сказал Левик и крючками изогнул свои черные жирные брови. — Благодарите скорее Владимира Иосифовича и считайте, что вам очень повезло.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24