А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Недосягаемость. И никаких там сказочек про чистильщика обуви, ставшего миллионером! Правящий клан был замкнут и — по словам собственного вождя — бесконечно далек от народа. Намного дальше, нежели в ту пору, когда писаны были пророческие строки. К тому же тщеславие не случайно считается любимым пороком сатаны. Возможность испытать это пагубное, но бесспорно сладостное чувство у наших героинь была практически безграничной. Промчаться в открытом кабриолете Bugatti по трассе Монте-Карло, в нарядном потоке таких же блистательных, совершенных, именитых… et cetera? Ничтожное удовольствие по сравнению с поездкой в неуклюжем папином «ЗИЛе» по абсолютно, сюрреалистически пустынной мостовой мегаполиса. Под полуденный бой курантов.
Развлекаясь при этом видом сбившихся в плотное испуганное стадо одинаково унылых машин и автобусов, набитых до отказа сплющенными человеческими телами.
Замечая иногда взгляды — любопытные, раздраженные порой, но низменно покорные и заранее согласные на все, что придет в маразматическую папенькину голову. К тому же наши принцессы могли не бояться конкуренции — в каждой возрастной категории, на каждой ступени номенклатурной лестницы их количество было известно с рождения и почти неизменно. Равно как и количество принцев. Будущее, таким образом, было открытой, читаной-перечитаной книгой, вроде романа «Как закалялась сталь», с обязательным рефреном: «Чтобы не было мучительно больно…»
Итак, «та девушка» Лиза Лаврова — дочь карьерного дипломата, дослужившегося до ранга посла Советского Союза, к тому же в приличной европейской державе, — в семнадцать лет получила относительную свободу, став студенткой. Разумеется — МГИМО.
И немедленно очутилась в водовороте самых замечательных, развеселых событий и приключений, на которые в те времена хватало пороху и фантазий у московской золотой молодежи. Жизнь была бурная, расписанная по минутам. К занятиям Лиза, несмотря ни на что, относилась серьезно и училась прилично.
Однако ж помимо лекций и семинаров успеть надо было неимоверно много. Премьеры в театрах, Доме кино, ужины в ресторанах, визиты к труднодоступным парикмахерам и портным. Поездки за город — бесконечная череда чьих-то дач с неизменными атрибутами советской роскоши и дачного шика — пылающими каминами, шашлыками и грузинским вином. И «ночники» — ночные сборища — в Архангельском, куда съезжалась модная Москва, вперемешку «кони, люди»: тогдашняя золотая молодежь, дипломаты, респектабельные «цеховики» и брутальные воры в законе. Еще — просто вечеринки в разных модных домах, где на крошечном пространстве — советских все-таки! — квартир собиралось несметное количество людей, в большинстве меж собой незнакомых. Но в этом, пожалуй, и была особая прелесть. Она очень быстро усвоила правила этого круга. И первое — мужчин следует менять, относиться к этому легко, даже если в этот момент менять не очень хочется. Потому что, во-первых, страдания унизительны, во-вторых, обязательно появится кто-то новый, как правило, много лучше.
Еще она быстро усвоила, что секс — это нечто вроде танца или партии в теннис. Иногда удовольствие бывает умопомрачительным, иногда — так себе, иногда — ничего, кроме разочарования, а то и брезгливой гадливости. Но такова жизнь. И главное — это тоже было правило клана — недопустимо смешивать секс с теми чувствами, что иногда рождаются в душе, — симпатией, ощущением душевного родства, привязанности, порой нежности или жалости. Ни в коем случае! Зерна — от плевел! И никак не иначе. Единственное, что она еще не решила для себя окончательно, — как следует относиться к будущему мужу? В том, что замуж нужно будет идти в определенное время — не раньше и не позже, — она знала точно. Тоже — правило. Все, однако, решилось быстро и как бы само собой, не оставляя места для принятия собственных решений. Управляющим совзагранбанком в той европейской державе, где представлял империю Лавров-папа, назначили никому не известного товарища Лемеха, в семье которого подрастал сын — Леонид. И тоже, между прочим, готовился вступить на перспективную стезю международного банковского дела. Молодой человек неприметной, но скорее приятной наружности, неплохо образованный, в меру интеллигентный, обладавший даже некоторым чувством юмора. И главное, он был готов — возможно, даже искренне — следовать неписаным правилам клана. «Чего ж вам боле?» — воскликнул однажды классик по схожему поводу. Дело сделалось быстро. Молодые провели медовый месяц в Югославии, в Москве их ждала вполне приличная двухкомнатная квартира на набережной Тараса Шевченко. Некоторое время теперь предстояло жить относительно тихо и пристойно, в ожидании назначения Лемеха-младшего в какую-нибудь подобающую — стараниями обоих отцов — заграницу. И — жили.
Кстати, занимавший некогда Лизу вопрос о соотнесении в замужестве любви и секса, к счастью, решать не пришлось. Эмоций, даже отдаленно напоминающих любовь, муж не вызывал, с сексом справлялся на троечку, порой — на тройку с плюсом. Терпимо. Зажили, не лучась счастьем, но и не зная бед, в ожидании отъезда куда-нибудь. Все равно куда. В любом случае будет лучше. И уж по крайней мере, интереснее. Вели размеренный образ здоровой светской жизни. Иными словами, в выходные играли в теннис, зимой катались на лыжах в Бакуриани или Терсколе, летом грелись на Золотых песках, иногда проведывали родителей в их респектабельной европейской стране. Само собой, посещали модные премьеры и вернисажи. Иногда позволяли себе расслабиться с приятелями — все теми же, что окружали ее и его в юности, — загудеть на чьей-нибудь даче дня на два. А на третий — с утра — отправиться всей помятой компанией пить пиво на Арбат, в неизменные «Жигули». Потом начались перемены, столь стремительные и радикальные, что Лиза, несмотря на то что была дамой умной, в большей даже степени, чем могла себе позволить красивая женщина, не всегда понимала природу происходящего.
И уж тем более могла распознать причинно-следственные связи некоторых загадочных событий. Год тогда стоял 1988-й — тотальная капитализация страны не обозначилась даже призраком, вьющимся над Россией, первые предприниматели-одиночки звались кооператорами, но чаще — по старинке — спекулянтами. Словом, странная метаморфоза, случившаяся тогда со свекром, Елизавету несколько озадачила. Во-первых, Лемех-старший зачастил в Москву.
Во- вторых, — и это было много важнее — человек менялся буквально на глазах. Довольно крупный — если судить по должности — совслужащий, неплохо образованный, облаченный в приличный европейский костюм и вполне пристойные ботинки, он все равно казался Лизе провинциальным командированным. Инженером или бухгалтером небольшого завода где-нибудь в Урюпинске, робеющим в Москве уже от одного сознания того, что это столица. Особенно когда надевал шляпу. К концу 1988 года командированный канул безвозвратно. Растворился. Возможно, как Мэри Поппинс, его унесли ветры перемен, но вероятнее всего, эти самые свежие ветры принесли нового Лемеха — спокойного, немногословного, уверенного в себе человека. К тому же не совсем обычного, ибо ему — это было видно невооруженным глазом, хотя свекор ни разу не обмолвился о грядущих переменах — известно нечто, сокрытое от большинства. Однако несомненно важное. Возможно, чрезвычайно важное. Из числа тех событий, о которых дикторы программы «Время» сообщают стране, как правило, с каменными лицами. В 1990-м Леня Лемех, всю сознательную жизнь существовавший исключительно по законам системы, совершил поступок, сравнимый разве что с добровольным выходом из рядов КПСС. Он уволился из Внешэкономбанка. С двумя другими, синхронно, как полагали, сошедшими с ума коллегами принялся за создание частного коммерческого банка. Одного из первых в СССР.
Лиза наблюдала за мужем с отстраненным вниманием, не беспокоилась и уж тем более не паниковала, хорошо понимая, что семейство Лемехов психическим заболеваниям не может быть подвержено по определению. Не та была генетическая организация, иная, проще говоря, порода. Вопросов, впрочем, не задавала.
А муж не горел желанием посвящать ее в подробности происходящего, ограничивался общими малопонятными репликами. Слава богу, ее это не задевало нисколько, как и все, что было связано с ним. В разгар семейного банковского строительства в Москву приехал отец Лизы. Она любила отца, хотя не была приучена. Да и не умела выражать эту любовь, как другие дети, потому что с раннего детства твердо знала: «Папа очень занят». Всегда. Вне зависимости от того, что происходило дома — мамин день рождения, первый звонок, выпускной бал у Лизы или даже смерть бабушки в Ленинграде. Еще отцу не следовало задавать лишних вопросов. Впрочем, когда позволяло время, он подолгу говорил с дочерью о разном, не дожидаясь вопросов. За это Лиза была отцу благодарна. И прощала вечную занятость, замкнутость и даже то обстоятельство, что, встречаясь и расставаясь, они почти никогда не целовали друг друга. Ни о чем не спросила она и теперь. Отец неожиданно заговорил сам:
— Ну что, готова выступить в роли мадам Ротшильд?
— Почему — Ротшильд?
— Не знаю. Первый известный банкир, который пришел на ум, — вот почему, наверное.
— Ну, я, собственно, уже лет пять как готовлюсь…
— Господь с тобой, Лизавета! Лет пять ты готовилась совершенно к другой роли. Послушай, девочка, ты что же, до сих пор ничего не знаешь?
— Нет, что-то знаю, разумеется. Но я ведь писала маме — Леня ушел из банка, пытается создать какое-то коммерческое подобие.
— Пытается?! Да… Ну, может, это правильно — зачем раньше времени лишние свидетели? Еще непонятно, как дело обернется. Не знаю, дочка, впервые за много лет — действительно не знаю. Может, так и надо? Как они. Может, действительно на пороге больших перемен стоим? Но… Как-то уж очень непривычно все это. Из государственного кармана — в какое-то — как это ты сказала? — подобие. Действительно подобие, пока ни то ни се. И главное — непонятно, что дальше? А деньги-то гигантские…
— Ты о чем, папа?
— Я-то? Да так, о своем, о делах, о проблемах… Ты не слушай. И не волнуйся. Муж у тебя, судя по всему, парень с головой. Авось удержит… на плечах.
Все прошло благополучно — и голова Леонида Лемеха, возможно чудом, удержалась на месте. Сам же Лемех причислен был к славной когорте яйцеголовых — впрочем, этих молодых в большинстве людей более пристало называть золотоголовыми. В России их, однако, отчего-то окрестили олигархами. Возможно, впрочем, не без некоторых оснований молодая капиталистическая поросль активно вторгалась в политику. Ничего другого, однако, ей просто не оставалось — ибо Россия была, как и много лет назад, страной сугубо бюрократической. Следовательно, половину чиновников следовало купить, половиной — завладеть на официальных основаниях, заняв подобающее место во властных структурах. Технология с тех пор, разумеется, многократно совершенствовалась, шлифовалась, подстраивалась под ту или иную личность, но определение «олигарх» прилипло к крупным предпринимателям намертво. К новым, возможно, уже неоправданно.
Однако ж первые — числом девять или десять, — пожалуй, действительно были олигархами. И прекрасно осознавали это. Банк, созданный Лемехом, рос, сродни сказочному дитяти, не по дням, а по часам. Параллельно, но как-то тихо зачах небольшой совзагранбанчок, возглавляемый некогда Лемехом-страшим, который благополучно ушел на пенсию. Но благородный старик не покинул чужбину — остался, дабы помочь сыну наладить международные связи.
Очень скоро «Лемех-банк» — он действительно так назывался, чего уж скромничать, если судьба расщедрилась небывало? — одним из первых русских банков открыл филиал за границей. Разумеется, все в той же респектабельной европейской стране.
Он разместился в том же здании, где когда-то скромно управлял отнюдь не скромными делами бывшего советского банка Лемех-старший. Проще говоря, старик остался в своем же кабинете и при своих делах, сменив только руководство и… форму собственности. Однако в грохоте демократических преобразований на этот пустяк просто не обратил внимания.
Жизнь Лемехов-младших в Москве тем временем менялась разительно. Вернее будет сказать, что она кардинально изменилась в одночасье и продолжала меняться очень быстро в том же направлении. «Все выше, и выше, и выше», — пелось некогда в забытой советской песне, но в жизни Елизаветы Лемех все происходило именно таким образом. Однажды, обсуждая с очередным дизайнером декор очередного дома или квартиры, она неожиданно вспомнила отцовскую шутку относительно баронессы Ротшильд и, поразмыслив, пришла к выводу, что к этой роли она оказалась готова.
Сказалась, наверное, долгая посольская жизнь. Обилие посторонних людей вокруг, в том числе и в доме, а вернее, в домах. Разные машины, многочисленная охрана, повара, которым надо было непременно знать, что ты пожелаешь откушать завтра (Лиза никогда не знала), — все это было привычно с детства. Разумеется, отличий было не счесть — начиная с того, что там ничто не воспринималось как данное навечно и уж тем более не принадлежало, не было своим.
Но как бы там ни было, Лиза вдруг оказалась в атмосфере, которая была ей совсем не чужда. Полезным оказалось знание протокола — от правильной рассадки гостей, сервировки стола до безупречно соответствующих случаю туалетов и умения поддержать любую беседу.
— Я не ошибся, — глубокомысленно заметил однажды Лемех, провожая последнего гостя, легкомысленно стряхнувшего пепел от сигары прямо на подол нового Елизаветиного платья из последней коллекции haute couture.
— Ну, куда вы, право слово, так рано? Верочка в Швейцарии. Ей было бы спокойнее знать, что вы засиделись у нас. — Лиза ласково коснулась рукой атласного лацкана, усыпанного пеплом.
— А я и засиделся у вас, Лизонька. До рассвета засиделся, напился, как свинья, и спать повалился, еле выпроводили утром. Прелесть моя, умница, ты ведь не забудешь, что все так и было?
— Ну что с вами делать, Казанова вы этакий? Не забуду. Шлепайте по своим мамзелям.
Привстав на цыпочки, она едва коснулась щекой его оплывшей щеки и, энергично развернув массивное тело, легонько толкнула его к выходу.
— Лемех, ты счастливчик! — крикнул гость, обращаясь уже к собственной охране, ловко подхватившей хозяина на ступеньках.
Дверь, наконец, закрылась, и лишь тогда Лиза занялась своим платьем. На роскошном подоле зияла внушительная дыра с обугленными черными краями.
— Пьяная скотина!
Она произнесла это вяло, не зло и даже без раздражения. Именно тогда Лемех задумчиво сказал:
— Я не ошибся.
— В чем, собственно? В том, что привел это животное в дом?
— При чем здесь животное? Баранов нужно стричь. Вот и привел. А не ошибся, когда женился на тебе.
— Вот это новость! Что это, поздняя страсть? Или ранняя мудрость?
— Ни то ни другое — констатация факта. Они — он имел в виду ту самую десятку олигархов, в которую входил, сейчас в очень щекотливом положении. Ну не все, конечно. Первые жены — сама видишь, что такое. Клуши, без слез не взглянешь. А жениться на двадцатилетней говядине с копытами — это тоже, знаешь… рискованная операция и весьма.
— Говядине?
— Ну, иногда их так называют, этих, с ногами, но без мозгов. А что — говядина, по-моему, очень точно.
— И что же?
— Ничего. Я умный — я тебя выбрал, когда ничем этим даже не пахло. Посему можешь быть спокойна. Развод тебе не грозит. Ну, трахну на стороне какую говядину, тебя это, по-моему, не слишком волнует. А так — в горе и радости, в болезни и в чем-то там еще… Слушай, а давай венчаться? Красиво и… вообще, чтобы уж наверняка.
— Ты в себе сомневаешься — или во мне?
— В себе, конечно, ты ж у нас правильная девочка… А, девочка? Слушай, да сними ты эти лохмотья… Дыра ужасная, просто неприлично. Помочь?
— Ну помоги…
В конце концов, он был муж. К тому же тридцатишестилетнее тело не всегда внимало гласу рассудка, иногда ему просто хотелось плотских радостей. И с этим тоже приходилось считаться. Поднимаясь следом за мужем по широкой мраморной лестнице в спальню, Лиза с неожиданной тоской подумала: «Господи, неужели и вправду теперь навсегда — и в горе, и в радости?…»
Год был 1993-й. В том году мы и познакомились с Лизой, потому что поселены были по соседству. Именно поселены — мужья синхронно схлопотали тогда государственные дачи по соседству, в Ильинском. Небольшие двухэтажные коттеджики. Однако ж — на Рублево-Успенском шоссе, за зеленым «политбюрошным» забором, под охраной всемогущей стражи самого президента, и — главное! — в тесном соседстве с крупными государевыми чиновниками, дружбы с которыми в ту пору исподволь добивалась молодая капиталистическая поросль. Ее принимали радушно по одной простой причине — в нужные моменты они умели быть фантастически щедрыми и предупредительными.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40