А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— А это что?
— Лимузин отеля, но ночами — если нет специальных заказов — водитель не работает.
— А если вы дадите мне ключи под залог моей карты, разумеется, которая вами сто раз проверена, — и я сам довезу девушку до дома? И вернусь на вашем же «Роллсе»?
— Нет, невозможно.
Англичане. Итальянцы — содрали бы денег, угнали бы машину на пару часов, а деньги положили в карман. И тут Лемех признался. Видела бы ты его лицо во время этого признания.
— Я им говорю: «Тогда я покупаю эту машину за любые деньги, которые вы назовете».
Дрогнули даже англичане. Пошли кому-то звонить. Но тут — на счастье Лемеха — появился кэб.
— А не появился бы?
— Пришлось бы купить. Нет, купил бы точно. Ты не представляешь, как она меня достала.
Это был аргумент. Я оценила.
— И тем не менее, она работает у вас.
— Я уговорила оставить, деньги потрачены, с работой справляется вполне, прессе нравится, знает, с кем и когда пообедать, чтобы все написали правильно.
— И пытается сделать из Лемеха русского Сороса.
— Нет, это не она. Это работала целая команда под командованием Мишки — американцы в основном. Мы же тогда активно рвались в Думу и прорвались на хорошие позиции. А что? Полагаешь, документ слабый?
— Когда-то, в добрые старые времена, я писала таких по пять за ночь — главное было поутру не перепутать, какой — для какого клиента.
— То есть ты не видишь за всем этим ничего серьезного?
Она внимательно смотрит мне в глаза, и я понимаю, что именно должна сейчас сказать, и вообще — ради чего затеяна все эта экскурсия от Кандинского к Босху?
И я говорю с отчетливыми успокоительными нотками в голосе, потому что все должны сейчас поверить в то, что моя задача — успокоить старую приятельницу, которой — чего не случается со скучающими сорокалетними женщинами — мерещится по углам разная чертовщина. От государственного переворота. До собственного убийства.
— Абсолютно. Ну, решил Леня поиграть в политику. Раньше — лет десять назад — они, помнишь, играли в шпионов, теперь — в президентов. Еще — говорят — собираются лететь в космос. У них ведь не было детства, в котором можно все, зато потом появились деньги, за которые можно все.
— Ты мой ангел-хранитель, врачеватель и успокоитель, — ласково говорит Лиза и крепко обнимает меня за шею.
— Теперь едем в салон, какой-нибудь твой. С хорошим, к примеру, массажистом, — шепчет она мне в ухо.
И я немедленно отзываюсь с искренней — действительно! — готовностью.
— А для завершения врачевания давай-ка я отвезу тебя в одно укромное местечко, где нас сначала обмажут мерзкой водорослевой грязью, потом пропарят в этом вареве минут сорок, потом отмоют, отмассируют. И будет нам счастье. И так, в обнимку, мы выходим из библиотеки, оставляя недопитый кофе и секретный документ, регламентирующий превращение Лемеха в Сороса.
1996 ГОД. ВАШИНГТОН
«Что это?» — рука Мадлен, рука пожилой, не слишком здоровой женщины, с отчетливо выступающими набухшими узловатыми венами, уже которую секунду раскачивалась перед лицом Стива. Дон держался чуть дальше, но зато его лица почти касался газетный лист, колеблющийся в нетвердой руке Мадлен. Щеки ее пылали. Такого гнева госсекретаря США ни одному из них не приходилось еще наблюдать ни разу. И это было страшно. Правда, страшно. Как будто она могла легко отшлепать обоих той самой газетой, как нашкодивших котят, или просто ударить, дать пощечину. Все это было, конечно, бредом. Но страх почему-то сублимировался именно в эти бредовые образы. Стив ощутил, как медленно и мерзко прилипает к спине сорочка, пропитываясь холодным потом. В руке у Мадлен была британская газета Observer от пятого мая, а в ней — они знали его наизусть — короткое интервью генерала Коржакова, впервые открыто заявившего о намерении Кремля отложить проведение президентских выборов в России, дабы избежать беспорядков, которые неминуемо последуют при любом их исходе. По словам Коржакова, в случае победы Бориса Ельцина радикальная оппозиция не признает результаты выборов, заявит, что они фальсифицированы, и выйдет на улицу; если же победит Зюганов, те же самые люди не позволят ему проводить умеренную политику, а это будет опять-таки чревато драматическими конфликтами.
Тон редакционного комментария можно было сформулировать емко и кратко: «с пониманием». Иными словами, британцы явно давали понять, что смуте и крови предпочтут некоторое еще — пусть и не слишком легитимное — пребывание Ельцина в Кремле.
— Я хочу знать, что это? — Мадлен по-прежнему не опускала руки.
— Это может быть исключительно личная инициатива Коржакова… — голос Стива звучал не слишком уверенно, и Мадлен немедленно уловила это. Слава богу, она опустила руку, швырнула газету на стол и тяжело опустилась в глубокое стеганое кресло, запрокинув голову и прикрыв глаза. Стив знал — Лиз только что под большим секретом сообщила ему — давление Мадлен очень высокое. Очень. Ни один врач, узнай он о цифрах ее артериального давления, ни минуты не оставил бы ее в служебном кабинете. Но она ничего и слышать не хотела о враче. Мадлен заговорила очень тихо, но Стиву казалось, что лучше бы она кричала — тогда, по крайней мере, возникало бы ощущение, что она полна сил. Так — было еще хуже.
— Он никогда не посмел бы сказать ничего такого, не получи согласия Ельцина. А Ельцин… Ельцин никогда не разрешил бы ему выступать на страницах международной прессы, если бы не сделал ставку. Не определился. Я, между прочим, после такого. сделала бы то же самое.
Не открывая глаз, Мадлен пошарила рукой по столу и безошибочно — разумеется, потому что прочитана была бумага не один десяток раз — извлекла из вороха листов — один.
— Как ты на днях называл этот беспомощный лепет, Стив? Ультиматум? Ну что ж, читай. Учись, малыш, писать ультиматумы, хотя не дай бог тебе когда-нибудь применить эту науку на деле.
— Мы знакомы с содержанием этого документа, — Дон попытался избежать публичной экзекуции приятеля.
— С этим документом надо знакомиться бесконечно, эту чертову бумажку нужно зачитать до дыр, чтобы никогда — слышишь меня, Дон? — никогда не повторить такой ошибки.
— Какой ошибки, мэм? — Стив был расстроен и напуган, но даже в таком состоянии он должен был все понимать правильно, чтобы потом не ошибиться в очередном анализе.
— Поверить, что горстка русских уголовников и мелких жуликов сможет вдруг осмелеть и консолидироваться настолько, чтобы предъявить ультиматум президенту Ельцину. Этому разъяренному несокрушимому медведю. Знаешь, Стив, когда я прочла этот «ультиматум», и даже прежде, когда мне доложили, что никакого «ультиматума» он не принял и ни с кем из них лично встречаться не пожелал. И этот жалкий документ с усмешкой — я уверена, что с усмешкой! — заслушал управляющий делами Кремля. Человек, в компетенцию которого входит ремонт крыш и уборка кремлевских площадей…
— Ну, полномочия Бородина…
— Не смей перебивать меня, Дон. Я не хуже тебя знаю возможности Бородина, но сейчас речь идет о его официальных полномочиях. Так вот, человек с такими официальными полномочиями выслушал — как вы там говорили — «наших ребят», «нашу третью силу», финансовую элиту России, тех, кого мы через пару лет видели в самых высоких кабинетах Кремля — с усмешкой, а потом просто назвал цифры. Кто и сколько. Кто и сколько должен внести в предвыборный фонд Ельцина. В этом случае — Борис Николаевич рассмотрит предложения, изложенные в документе. Потом. После победы. И они простились и молча ушли. Ожидать своей участи. И я спросила себя, да кто же они? Мы отбирали их по крупицам, люди в Москве, обученные нами на деньги наших налогоплательщиков, — исследовали и вступали в длительные контакты, проводили эксперименты и тренинги, им — как любящие матери в многодетных семьях — подкладывали в тарелки лучшие куски, чтобы они росли сильными и выносливыми. В результате — нам называли имена. И эти имена оказывались в моей папке. Потом ее стал пополнять Стив, я надеялась, что работа окажется еще более качественной. Папка росла. У нас был резерв. Мы знали, кто придет к реальной власти в России, после формального избрания президента, и потом — когда его не станет, кто-то из тех же, отобранных нами, ребят займет кабинет в Кремле. И я полагала, что все идет по плану, по твоему плану, Стив. И в нужный момент, а он не за горами, мы получим нужные соглашения. Скажи мне, Дон, в каком году должен быть объявлен рентабельным проект «Сахалин-1»?
— В 2001-м, мэм.
— Иными словами, мы должны наверняка знать, кто будет подписывать соглашение в 2001 году. И что же?
— Сделай мне одолжение, Стив, сходи в мой личный маленький кабинет. Не пугайся. Там разор, потому что вчера ночью я не спала, я читала папку, которую с чьей-то легкой руки окрестили «папкой Мадлен», а прежде называли кадровым резервом Вашингтона. Я должна признаться, хотя это не делает мне чести, я была в бешенстве. Сейчас вы поймете — почему. Там на полу разбросано очень много бумаг, Стив. Будь так любезен, собери их — это истории людей, на которых мы собирались делать ставку в России. Принеси их сюда, мы прочтем вместе. Кое-что. Этого будет достаточно. Это было странно и почти необъяснимо. Стив направлялся к двери подавленный и почти сломленный услышанным, но уверенный в своей правоте. Подавлен он был состоянием Мадлен, сломлен тем, что госсекретарь — оказывается — никогда толком не вникала в содержание собственной папки, иными словами, на его титаническую работу просто не обращали внимания. Только — на объем папки. Одновременно он почти ликовал — последние сценарии начинали работать так, будто в Москве сидел невидимый, но дотошный режиссер. Небывало послушный, напрочь лишенный желания сделать что-нибудь по-своему. Таких, наверно, не бывает в жизни, подумал Стив, переступая порог малого кабинета Мадлен, и, потеряв равновесие, едва не растянулся, пытаясь не наступить тяжелым ботинком на тонкие листы бумаги, которыми густо был усыпан пол кабинета.
— А ты читай! — Мадлен упорствовала, сказав длинную речь, она отнюдь не забыла о тонком листе бумаги, который так и держала в руке на протяжении всей тирады. — Читай!
Она протянула листок Дону, и тот покорно, монотонно и медленно, чтобы не получить еще одно замечание, начал:
«Общество расколото. Этот раскол катастрофически нарастает с каждым днем. И трещина, разделяющая нас на красных и белых, своих и чужих, проходит через сердце России. Накаленность предвыборной борьбы побуждает противоборствующих политиков к тому, чтобы одним ударом разрубить узел проблем. Силы, стоящие за спиной политиков, ждут своего часа. Они выйдут на следующий день после победы любой из сторон. Это произойдет с роковой неизбежностью вопреки воле отдельных личностей. Ибо после июньского голосования фактически от лица меньшинства, каким бы оно ни было — красным или белым, — будет получен мандат на реализацию правил жизни, категорически отвергаемых огромной частью общества. В итоге победит не чья-то правда, а дух насилия и смуты. Взаимное отторжение политических сил столь велико, что утвердиться одна из них может только путем, ведущим к гражданской войне и распаду России. В этот ответственный час мы, предприниматели России, предлагаем интеллектуалам, военным, представителям исполнительной и законодательной власти, правоохранительных органов и средств массовой информации, всем тем, в чьих руках сегодня сосредоточена реальная власть и от кого зависит судьба России, объединить усилия для поиска политического компромисса, способного предотвратить острые конфликты, угрожающие основным интересам России, самой ее государственности. Российских политиков необходимо побудить к весьма серьезным взаимным уступкам, к стратегическим политическим договоренностям и их правовому закреплению. Иного выхода просто не существует. Понятна правда каждой из политических сил. Но ни одна из сил не имеет права навязывать насильственно свою правду всему обществу».
— Достаточно. Я, кажется, действительно выучила это наизусть. Ультиматум. Теперь это так называется в России. И что? Чего они хотят? Договориться заранее, чтобы потом не перестрелять друг друга? С кем? Как такое возможно, в принципе? Вот они — русские, Дон. Их сущность. Умение выполнять обязательства. Несколько дней назад эти же люди заверяли нас, что намерены посетить президента Ельцина и поставить перед ним ряд жестких условий. Теперь мы читаем эти строки. Мы читаем! Он наверняка не сподобился на такое.
— Есть мнение, что Ельцин обещал выполнить ряд экономических условий, в случае если его переизбрание пройдет гладко.
— Что это за условия? Кому обещал? Все это напоминает разговор двух торговок на рынке. Когда мне говорят о некой божественной справедливости, о вышей правде и конечном торжестве добра, я, Дон, всегда думаю о России. Пусть Господь простит меня или накажет, но я не вижу ни крупицы справедливости в том, когда одна страна владеет половиной мировых природных богатств. И я клянусь — пока бьется мое сердце — бороться за справедливость в том смысле, как я ее понимаю. Дон счел за благо промолчать, лишь слегка качнув головой. Будто размышляя. На самом деле он с некоторым облегчением даже подумал: удачно, что поблизости нет прессы. И вообще никого нет. Даже Стива, потому что он-то уж точно полез бы в полемику. Которая теперь уж — точно — ни к чему.
2003 ГОД. МОСКВА
Это действительно блаженство. Причем блаженство вдвойне. Слава богу, в салоне spa, в котором я спасаюсь от старости и хандры, нашлось «окошко» в плотной записи клиентов, и нас с Лизаветой взяли в оборот. Сейчас, покрытые с ног до готовы слоем зеленых, пахнущих тиной водорослей, замотанные, как в кокон, в тонкую пластиковую пленку, укутанные снаружи пухлыми, массивными одеялами с подогревом, мы тихо плавимся, ощущая почти натурально, на физическом уровне, как вся убийственная для организма мерзость, залегающая где-то внутри нас, потому что дышим, едим и пьем совсем не то, что следовало бы, — все эти шлаки, токсины и прочая опасная грязь медленно и неохотно выползают из тела, смешиваясь с горячим варевом целебных водорослей и масел. И мне отчего-то очень хочется верить, что — сдыхает немедленно.
— Знаешь — говорит Лиза, лица которой я не вижу — только большой серебристый кокон на соседней лежанке, — все эти сказки про сварившихся и омолодившихся царей и цариц и прочие бабьиежкины термические эксперименты с кипящим молоком и раскаленными печами — видимо, имеют вполне реальную подоснову. Предки умели ухаживать за собой — не хуже нашего. Другое дело, что это им ничего не стоило — сходил в лесок, нарвал целебной травы, развел печь, вскипятил в котле. Бултых — в котел. Вот тебе и spa.
— Это безусловно. Во времена не столь давние бабушка моя, перед тем как принять ванну, непременно наносила на тело и на лицо густую смесь из соли и сметаны. Я это помню прекрасно, потому что процедуру не жаловала — состав был колючим, царапал кожу, к тому же я не любила сметану, и хотя в этом случае есть ее от меня никто не требовал, капризничала все равно. Но с бабушкой это было зряшное дело. Она истово терла меня соленой сметаной, потом — через какое-то время — вела в душ, и только потом — в ванну. И ты понимаешь, что ни слово «пилинг», ни «скраб» было ей не известно.
— А вся процедура обходилась копеек пятьдесят, если не меньше.
— Ничего не помню про сметану, но пачка соли стоила пять копеек. Можешь себе представить?
— Нет, не могу. И самое обидное, что все эти метаморфозы исполнены нашими руками. Нашими с тобой, между прочим.
— За все воздастся. Но давай теперь о других метаморфозах. Время идет. А другого случая поговорить у нас с тобой, может, не случится долгое время, если я правильно понимаю, что ты затеяла?
— А что я затеяла?
— Хочешь приставить меня к Лемеху политконсультантом.
— Да! Очень хочу. Пойдешь? Я выбью для тебя любые деньги.
— Дело не в деньгах, хотя — понятное дело — работать я буду не бесплатно. Но пока я ничего еще толком не поняла, кроме того, что сначала ты приняла Лемеха за психа, а потом решила, что он готовит государственный переворот и хочет дать президенту взятку в 15 миллиардов долларов, а тебя убить. Согласись, что при таких исходных данных говорить о консультировании — сложно.
— Соглашусь. Вот тебе исходные данные. Все началось как-то исподволь. В середине 90-х, уже после выборов, у нас стали потихоньку появляться иностранцы. Ну, то есть — это мы приглашали их на работу. Юристы, аудиторы… Обычное дело. Тогда, по-моему, это была уже общая тенденция. И понятно, почему — как это пишут и говорят красиво, «расширялась география бизнеса». Потом — Лемех зачастил за границу сам. Ну, опять — понятное дело — бизнес. Потом и вовсе стало модно — сняли виллу на Сардинии, Лемех все присматривался к Лондону.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40