А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Он знал, что у него аневризма. Это такое болезненное расширение и истончение артерии в мозгу, — говорит она мне. — Он собирался делать операцию. Все решал — в Швейцарии или Израиле. В принципе, она его не беспокоила.
— В принципе, она мало кого беспокоит, она сразу рвется и убивает, — профессионально комментирует доктор.
— А отчего, например? — интересуется Лиза.
— Да отчего угодно. Любое напряжение и усиление кровотока. Один тенор в Большом умер на сцене — взял высокую ноту, и все. Да просто — накричал на кого-то. Или давление слегка поднялось. Спортом позанимался. Нагнулся слишком резко.
— Или потянулся слишком высоко.
— Да. Тоже вполне возможно, — согласно кивает головой доктор. — Не беспокойтесь мы его сейчас заберем, все сделаем. Все.
Проходит еще несколько минут. Яркие всполохи мигалки на крыше «скорой» разрывают густой полумрак совсем уж сгустившихся сумерек.
— Ну вот, даже теперь — с мигалкой, и никак иначе, — говорит Лиза. И тут же привычно добавляет. — Извини.
Вой сирены еще какое-то время будоражит тишину окрестностей. А потом наступает тишина.
2004 ГОД. ВАШИНГТОН
Мадлен звала его на Рождество, но он представил себя в кругу ее дочерей, зятьев и внуков, и понял, что будет чувствовать себя инородным телом. Приятным, желанным, симпатичным — но инородным. Это состояние Стив ощущал очень остро и очень его не любил. Он бы уехал к родителям, в Калифорнию. Или опять закатиться в Европу, но оттуда — он знал — его немедленно и неумолимо потянет в Россию, а в том единственном разговоре, который случился у них с Лизой на похоронах Лемеха, она просила его больше никогда не появляться в ее жизни. Тогда, в 2003-м он прилетел на похороны едва ли не официально — то есть формально просто как друг Леонида, но это было не то что санкционировано — больше — об этом попросила его Кондолиза Райс. С той памятной встречи в кондитерской они не виделись больше и — встретившись снова все там же, за тем же столом, она немедленно заговорила о том, что, если в его жизни ничего не изменилось, все договоренности остаются в силе. Его услуги по-прежнему остро необходимы, но время его работы настанет несколько позже. Сейчас — вы понимаете… Она развела руками и невольно будто бы указала на молодого парня в военной форме, сидящего за соседним столиком. И они рассмеялись — случайному символизму этого жеста и тому, что поняли друг друга без слов. Стив почувствовал, что она испытывает некоторую неловкость, и дело тут было не в нем. Возможно — а скорее всего, даже вероятно, у них были какие-то договоренности с Мадлен, по крайней мере, уже пару раз, жестко сжимая губы, что говорило о крайней степени ее раздражения, Мадлен говорила о Стиву о том, что в такие дни Госдеп не имеет права на такую роскошь — манкировать услугами специалиста его уровня. И оба раза Стив вяло отмахивался, напоминая, что он не специалист по Востоку.
— При чем здесь Восток? — возмущалась Мадлен. — Они не прекращают — и правильно делают — работу в России, хотя то обстоятельство, что все силы и внимание отданы Саддаму, сыграло с ними злую шутку. Путин заматерел и подрос, вокруг него сложилось кольцо единомышленников, и это отнюдь не только кремлевские лизоблюды. Он становится все уверенней, а уверенность преображает его на глазах. Неужели ты не видишь этого?
— Разумеется, вижу. И многое другое.
— Тем более. Ты необходим сейчас.
— Вопрос, насколько мне это сейчас необходимо?
— Что такое?
— Ничего принципиального. Скорее — личное.
— Та женщина?
— Давайте не будем об этом, Мадлен.
— Конечно, дорогой, как скажешь. И прости, если сделала тебе больно. Но кое-что я обязана тебе сказать. Помнишь, ты спрашивал меня о моем разводе? И я ответила тебе честно, как могла бы ответить только нескольким людям в своей жизни.
— Спасибо, Мадлен.
— Теперь я скажу тебе еще кое-что из серии очень личного, но это будет не про Джо. Не удивляйся, это будет про Россию. Ты знаешь, какую роль в моей судьбе сыграла эта страна. Казалось бы — грех жаловаться, я достигла вершин политической власти, я побывала замужем за одним из самых замечательных мужчин, я родила и воспитала прекрасных детей и внуков, пора забыть то зло, которое причинила мне и моей семье эта страна. Возможно, я и смогла бы. Но дело в том, что эта страна — такова уж ее историческая миссия — всегда будет противится процессам либерализации. У русских есть хороший поэт — Александр Блок, а у него замечательная поэма «Скифы», найди и прочти, она стоит того. Смысл — понятен из названия, русские никогда не были и никогда станут европейцами, он назвал их «скифами» и, может, был не так уж далек от истины, но дело не в терминологии — дело в том, что какие бы правильные слова они ни говорили, каких бы либеральных лидеров ни демонстрировали миру — они никогда не примут наши ценности и никогда не будут следовать им. Есть высшая несправедливость, о которой я говорю постоянно — именно им, огромной, дикой, скифской стране, достались такая территория и такие природные богатства, они одни владеют такими землями, как Сибирь. Когда они слабы — они не опасны. Но глубоко ошибался адмирал Канарис, утверждая, что Россия — колосс на глиняных ногах, он дорого поплатился за свое заблуждения, Гитлер повесил его. Россия колосс, который иногда — в силу объективных исторических причин — оказывается на коленях. Но когда она поднимается с колен — это страшный, жестокий и непримиримый враг. Поэтому — лучше всегда поддерживать ситуацию, когда она не может подняться с колен. В начале 90-х всем казалось, что мы одержали окончательную победу, но я и тогда говорила, что это эйфорическое чувство триумфа приведет нас к излишней самоуспокоенности и опасному уклонению Америки от исполнения ее обязанностей в мировом сообществе.
«Любопытно было бы узнать, кто возложил на нас эти самые обязанности», — подумал Стив, разумеется, про себя. И еще о том, что надо быть терпимее к слабостям друзей. Гневная речь Мадлен, обвиняющей Россию, уже порядком поднадоела и начинала раздражать, вдобавок он слышал ее много раз. Это был известный всему Вашингтону «пунктик» Мадлен.
«Странно, что она никогда не посмотрела на эту проблему с другой стороны — что сталось бы с ее еврейской семьей, если бы победили немцы», — подумал однажды Стив, но быстро упрятал эту мысль в самый дальний уголок сознания, как весьма крамольную и даже опасную. Но как бы там ни было, Мадлен наверняка говорила с Кондолизой о нем, а вернее, о его теперешней невостребованности, и теперь Кондолиза испытывала чувство неловкости и даже, изменяя своей привычке буравить собеседника взглядом, отводила в сторону свои большие темные глаза.
— Послушайте, мисс Райс, все в полном порядке, — Стив даже положил руку поверх руки госсекретаря США, затянутой в тонкую коричневую лайку.
— Зовите меня Конди, — она поняла, о чем он, и благодарно улыбнулась.
— Так я должен слетать, похоронить Лемеха в Москве?
— Мы подумали, а почему — нет? Вы были хорошо знакомы.
— Мы были приятелями. Я жил у него дома.
— Тем более. И вы теперь почти частное лицо. Все нормально.
— Абсолютно. Но что вы хотите от этой поездки?
— Того же, что обычно хотят от вас, Стив. Анализа и прогноза, основанного на личном и близком наблюдении.
— Кстати, Конди, у меня еще не было случая задать вам этот вопрос, а он важен.
— Моя вина, — теперь она похлопала его по руке своей, затянутой в коричневую перчатку. — Задавайте.
— Если бы Лемех остался жив?
— Полагаю, продолжал бы жить, как и прежде, разумеется, как и все теперешние олигархи, — платил бы налоги и выполнял те поручения президента Путина, которые тот раздает направо и налево — стал бы, к примеру, губернатором экономически отсталого региона и посредством — уж не знаю чего — то ли собственных вложений, то ли собственного таланта — вывел его в передовые. Или выкупил у какого-нибудь музея царские ценности, проданные большевиками. Или занялся бы оснащением школ компьютерами.
— Я не о том, Конди.
— О его программе переустройства России?
— О проекте в целом.
— Он не прошел бы, даже в Думе, купленной Лемехом едва ли вполовину. Хотя, полагаю, Путин сдержал бы слово. И внес документы.
— А мы?
— Что — мы?
— Мы оказали бы ему поддержку?
— Каким образом?
— Хотя бы на уровне рекомендации Путину — рассмотреть и подумать.
— Ну, во-первых, должна вас огорчить, времена, когда Билл мог звонить и советовать Ельцину — канули в Лету. Мы не советуем Путину. Просто — не можем. Скажем так — такая практика не сложилась. Но после того как Лемех вылетел в Москву, я звонила Путину. Это было почти протокольное — он завтракал с президентом и выступал перед Конгрессом. Я должна была это сделать.
— И?
— Я сказала, что предложение Лемеха показалось нам чересчур авантюрным и мы считаем необходимым поставить в известность об этом президента России.
— И что ответил он?
— Что в России много интересных людей с интересными идеями.
— Что ж, поеду, пожалуй, взгляну на этих людей повнимательнее, вдруг окажется действительно что-то интересное. — Стив отшутился не без труда, собрав волю в кулак и сжав зубы, стараясь скрыть то, что почувствовал в этот момент. Ничего хорошего. И даже больше. Выходило, они просто сдали Леонида, но дело было даже не в этом. Это политика. Это почти норма. Хуже было другое — они даже не поставили в известность его, Стива. Человека, который придумал Лемеха от и до. И мало ли еще какие сценарии были увязаны с этим. Стив был в бешенстве, одновременно он готов был разрыдаться.
Слава богу, допивая свой чай, она ничего этого не заметила и только отозвалась на шутку.
— Согласитесь, — хотя так говорить, безусловно, нехорошо — но случай предоставляется очень удобный.
— Да уж. Лучше не придумаешь. Договорились. Я поеду с удовольствием. Конечно, он хотел ехать. Он рвался. Он мечтать не мог о такой удаче.
2003 ГОД. МОСКВА
— Народных волнений, как видите, не случилось, — посол США в Москве принимал Стива более чем радушно, уделял времени, пожалуй, несколько больше, чем хотелось бы Стиву.
Но его появление предварял звонок Кондолизы Райс, и с этим ничего уже нельзя было поделать.
— Ну, народ, насколько я знаю, не жалует олигархов. Откуда бы взяться волнениям?
— Да, но он умер спустя полтора часа после того, как пообщался с президентом Путиным.
— Да, понимаю. Из этого можно было бы испечь симпатичный пирожок.
— Не сложилось. Вы там, в Вашингтоне, по-прежнему видите идиллическую картину: либеральная общественность — против полковника КГБ. На самом деле ситуация никогда не была именно такой. Хотя первое время в адрес Путина сыпались колкости.
— А потом?
— Потом ситуация стала меняться. Не радикально. Он вообще не терпит радикализма. Педант, аккуратист, очень острожный человек, живущий по известной русской пословице: семь раз отмерь — один отрежь, он все делает неспешно, но удивительно последовательно. И так, последовательно, он начал устанавливать контроль над компаниями с государственным участием — а это огромный сегмент рынка, — расставляя там своих людей, Затем последовали силовые структуры — и снова тихие пристойные назначения, ни скандалов, ни показательных порок, как это любил Ельцин. Кстати, о Ельцине: он тихо, но твердо — как говорит, да, собственно, и делает все — дал понять Семье, что неприкасаемых, кроме ближайших родственников Бориса Николаевича, нет. Один за другим ключевые посты покинули семейные ставленники. Он повел довольно открытый разговор с крупным бизнесом, который здесь именуют олигархами, и прямо объявил правила игры, которые, насколько я понимаю, устроили всех. Не все и не сразу поверили, что договоренности будут соблюдаться, вернее — как прежде — при личном контакте можно будет оговорить для себя отдельные послабления. Но он вдобавок огласил принцип «равноудаления» бизнеса от власти. И номер — как принято говорить у русских — не прошел. Некоторых экспериментаторов предметно и показательно выпороли на Красной площади. Остальные все поняли сами. Разумеется, все это не прошло незамеченным — но должен заметить, что к усилиям государственного телевидения, едва ли не на добровольных началах присоединили свои голоса СМИ, принадлежащие олигархам.
— Иными словами…
— Рейтинг его растет довольно динамично. Кстати, его политконсультанты в качестве одного из приемов выбрали принцип отмежевания — «я не такой». Вместо дряхлого, нетрезвого, импульсивного Ельцина — молодой подтянутый спокойный человек. Они начали это, кстати, уже в новогоднюю ночь. Здесь принято: перед наступлением нового года президент поздравляет народ. Ельцин обычно делал это из своего кабинета, украшенного небольшой елочкой. Путин — первый из кремлевских лидеров — вышел на улицу. Понятно, что снимали это заранее — но было очень эффектно. Ночь, кремлевская стена, корпуса Кремля, падает снег — он в легком пальто, без шапки. Мелочи, но.
— Да, я понимаю. Красиво. Правильно.
— И вот такого красивого и правильного вокруг него сейчас делается очень много. И результат — налицо. Я готов уже сейчас назвать приблизительные цифры его победы в 2004-м.
— Полагаю, они совпадут с теми, которые сейчас вертятся в моей голове. На похороны Лемеха Стива отправился сопровождать шеф протокола посольства. Веселый и разговорчивый, он провел в Москве уже двенадцать лет, оставаясь и при республиканцах, и при демократах.
— Кажется, про меня просто забыли в Госдепе, как про одного лакея в пьесе Чехова.
— Думаю, в Госдепе просто ценят твое знание московской публики.
— Здесь говорят — «тусовки».
— Ну, так вот, ты как свои пять пальцев знаешь тусовку, тусовка знает тебя и обожает, потому что ты приглашаешь на всякие статусные мероприятия.
— Ты полагаешь, меня больше не за что обожать?
— Полагаю — есть, но мы еще слишком мало знакомы.
— Отлично, тогда сегодня вечером я поведу тебя ужинать в один сумасшедший московский дом.
— Разве по-русски не принято после похорон ехать в дом покойника…
— Да, принято, принято — это называется поминки. И теперь это обычно проходит в каком-нибудь ресторане. В данном случае совершенно точно. Ехать туда уже совсем не обязательно.
— Но я хочу.
— Хорошо, поедем, а потом я повезу тебя в московские гости… Лемеха хоронили на Ваганьковском кладбище. Шеф протокола объяснил Стиву, что это одно из самых престижных московских кладбищ, уступающее только Новодевичьему, но после дикой выходки Лемеха на совещании у президента шансы его быть похороненным на Новодевичьем были равны нулю.
Стива покоробила эта кладбищенская иерархия, и он отчего-то вспомнил Мадлен с ее скифами, но в этот момент появилась Лиза — слегка побледневшая и осунувшаяся, но такая же, как обычно, — с высоко поднятой головой и прямой спиной. Она была в черном костюме, но без шляпы и черного платка на голове, как у всех женщин. Стив не понял, что это значит и значит ли вообще что-либо, он ринулся к Лизе, хотя многоопытный спутник не советовал ему этого делать именно сейчас, потому что «затопчут» — пояснил он, но Стив его не слышал. Его действительно оттеснили от Лизы, вернее, так и не позволили подойти к ней, толпа подхватила ее и повела по центральной аллее кладбища к тому месту, где уже была готова могила. Народу прибывало, его оттеснили еще дальше, и он уж больше не видел Лизу и собственно сам процесс погребения. Только гроб на открытом катафалке, который медленно проехал сквозь расступившуюся толпу, и мельком — бледное, неузнаваемое лицо человека, утопающее в цветах. Он не был похож на Лемеха. Ничуть. Но Стив знал — смерть неузнаваемо меняет людей… Потом он слышал отрывки речей, и шеф протокола, если узнавал говорящего, а он узнавал почти всех, — давал короткие пояснения. Как понял Стив, из членов правительства присутствовал только один министр, который якобы просто дружил с Леонидом. Но представители крупного бизнеса, несмотря на недавний демарш Лемеха, были почти все. «Что это? — подумал Стив, — корпоративная солидарность? Понимание, что на его месте в любую минуту может оказаться каждый из них? Или молчаливый демарш — фига в кармане, продемонстрированная президенту Путину?» Это требовало осмысления. Его спутник настроен был более философски: — У русских вообще особое отношение к смерти. Более возвышенное, что ли. Церемония, судя по всему, близилась к завершению, Стив думал только о том, как сквозь толпу протолкнуться к Лизе или хотя бы попасться ей на глаза, но в этот момент произошло довольно странное явление. К ним — обычному посольскому клерку и частному лицу — потянулись люди. Это было почти протокольное, ритуальное движение — сложилось нечто вроде небольшой очереди. Стив пребывал в полном изумлении. Шеф протокола привычно представлял подошедших, те жали руку ему и Стиву, говорили какие-то общие слова о бренности жизни или любви к Америке, делились короткими воспоминаниями, связанными со страной, иногда — чуть ли не детскими, кто-то желал успеха в Ираке, кто-то, напротив, говорил, что это долгая и опасная авантюра.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40