А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Сцепив руки, Изабелла старалась не выказать чувства торжества, которое ее обуревало.
– Мой сын еще так молод, – тихо произнесла она.
– Значит, следует установить регентство, миледи, – сказали ей.
О, регентство! Конечно! Кто будет регентом? Разумеется, она, королева! Кто же еще? А уж она предложит своему верному и любимому Мортимеру быть рядом с ней… Но они, кажется, что-то еще говорят, эти бароны?.. Она прислушалась.
– …было рассмотрено во всех подробностях, миледи, и вот что решил Парламент… Он назначит четырех епископов, четырех графов и шесть баронов, которые образуют регентский совет. Из его состава один епископ, один граф и два барона будут постоянно связаны с юным королем…
Она не поверила своим ушам! Регентство без нее! Как они смеют?! О чем думают? Забыли, кому обязаны сменой королевской власти?.. Кто, как не Изабелла, избавил их от недостойного и приевшегося всем Эдуарда II?
Огромным усилием воли она скрыла охватившую ее безрассудную ярость.
Сказав, что сообщит об их решении новому королю, она отпустила всех членов парламента и тут же бросилась к Мортимеру, перед которым излила весь свой гнев, все возмущение.
– Да как они посмели?! Я повешу их всех! После всего, что я предприняла!.. Даже не упомянуть мое имя! Но почему? Из-за того, что я женщина? Ну и что?.. А кто собрал целую армию? Кто двинул ее сюда? Кто годами готовил все это?.. Есть только один человек… – Она осеклась, посмотрела на Мортимера. – Нет, только два человека, которые заслуживают называться регентами. Разве не так?
– Моя любовь, – сказал Мортимер, стараясь говорить спокойно, – конечно, они нанесли коварный удар, но постараемся быть рассудительными. Ведь только твоему сыну, и никому больше, предстоит решать, кого он будет слушать, чьим советам следовать. Пускай возле него пасутся бароны и епископы. Ты была и остаешься его матерью, кого он видит чаще и чье влияние на него не ослабнет. Вот что главное.
Она протянула ему руку, он поцеловал ее.
– Как ты умеешь утешить меня, Роджер, – произнесла она.
– Это цель моей жизни, дорогая.
– Да, теперь я уверена, мы одержим победу и над ними тоже. Ты и я… сумеем одолеть этих вероломных людишек. Они не отодвинут нас на задворки.
– Конечно, нет, моя любовь. В этом не может быть сомнения.
Они сели возле окна, он обнял ее, прижал к себе.
– Как ты великолепна в своем наряде! Истинная королева!
– Но не достойная того, чтобы исполнять обязанности регента, – сказала она с горечью.
– Изабелла, откинь горькие мысли! Мы так или иначе перехитрим их! Юный Эдуард всегда будет на нашей стороне.
Она кивнула, но не слишком уверенно.
У нее появились сомнения в отношении сына, которыми она не хотела пока делиться даже с Мортимером.
* * *
Изабелла была совсем недалека от истины, почувствовав, что сын начал задумываться над многим, многое понимать и соответственно оценивать. Он уже знал, что не может особенно гордиться своими родителями, что не зря люди вокруг так часто вспоминают годы царствования его деда, Эдуарда I.
А его отец оказался слабым и нерешительным; кроме того, оказывал подозрительное покровительство красивым молодым мужчинам и разбазаривал на щедрые подарки для них государственное добро. Его мать находится в незаконной связи с Роджером Мортимером и даже не считает нужным скрывать это.
Юный Эдуард все чаще вспоминал сейчас недолгое свое пребывание в провинции Эно, знакомство и частые беседы с Филиппой, одной из четырех дочерей графа Эно. Он многим делился с ней из того, что его беспокоило, и хотя далеко не все, о чем говорил, она могла понять, поскольку жила там, где была удалена от тревог большого мира, но выказывала искреннее сочувствие, иногда почти граничащее с экстазом, что не могло не льстить ему.
Он прямо сказал ей как-то, что хотел бы жениться на ней и что, насколько знает, его мать уже говорила об этом с ее родителями.
– У меня есть старшая сестра, – ответила тогда Филиппа, но он заверил, что выбор его падет только на нее, и она чувствовала, что он говорит правду.
Им обоим было по пятнадцать лет, он всего на несколько месяцев старше ее, но она боготворила его, как старшего, верила в его разум и решимость, в то, что как он сказал, так и будет. Она признавалась, что никогда раньше не встречала такого, как он, на что Эдуард отвечал: «Ты говоришь так, потому что сама судьба предназначила нас друг для друга задолго до нашей встречи…»
Вокруг него продолжали происходить странные тревожные события. Его отец сделался пленником. Такого не может и не должно быть – чтобы король становился пленником своих подданных. Это неправильно. Впрочем, его держат в плену не подданные, а собственная жена, королева. Это юный Эдуард хорошо понимал.
Он любил отца почти так же, как мать, потому что тот всегда бывал добр и ласков с ним и на людях, и когда они оставались одни. Мальчик чувствовал, что нравится отцу, что король гордится им.
Мать, помимо всего, вызывала у него постоянное восхищение своей красотой; порою он жалел ее, поскольку догадывался, что она не вполне счастлива; лишь во Франции начал отчетливо понимать враждебность матери по отношению к отцу, и это беспокоило его все больше и больше.
И вот теперь, после возвращения в Англию, отец превратился почти что в узника, его самых верных советников предали мучительной смерти. Что же ждет отца?
Мальчик испытывал временами леденящий душу страх.
«Я не хочу этого, – твердил он самому себе. – Не хочу, чтобы из-за меня или от моего имени происходило что-то плохое, что-то несправедливое в отношении отца».
Он пытался говорить откровенно с матерью, но она всегда отвечала уклончиво, уходила от чистосердечного разговора, зато часто напоминала сыну о всем плохом, что сделал его отец и ей, и стране, которой ему надлежало править…
Наступил день, когда в покои к юному Эдуарду пожаловала мать и с нею два его дяди, графы Кент и Норфолк, а также Уолтер Рейнолдс, архиепископ Кентерберийский, тот самый Рейнолдс, кто был когда-то близким другом принца, а потом и короля Эдуарда II, свидетелем и участником его забав, поверенным тайных дел и мыслей, кого этот король сделал в свое время архиепископом, преодолевая сильное сопротивление недоброжелателей. Теперь Рейнолдс был целиком на стороне тех, кто оказался сильнее. Впрочем, возможно, причиной его перехода в противоположный лагерь было полное разочарование в способности короля хоть как-то улучшить положение в стране и вывести Англию из того состояния, в котором она пребывала.
Вошедшие преклонили перед мальчиком колени. Это было ново и необычно для него, он сразу забеспокоился, не случилось ли еще что-то с отцом.
Первым заговорил архиепископ.
– Милорд, – сказал он, – король, ваш отец, показал себя полностью неспособным носить корону… Недостойным ее…
У Эдуарда перехватило дыхание.
– Он умер? – воскликнул мальчик.
– Нет, милорд. Он жив и по-прежнему содержится в замке Кенилворт, где его тщательно опекает граф Генри Ланкастер. Но поскольку, как я уже сказал, король оказался недостойным своего венца, решено лишить его престола. Он не может больше править страной. Вы, милорд, новый король Англии.
– Но как это возможно, если отец жив? Он ведь коронован!
– Корона стала слишком тяжела для его слабой головы, – продолжал архиепископ. – Теперь вы – король. И не бойтесь: пока вы молоды, с вами будут добрые советчики, которые научат вас управлять королевством.
– Я не боюсь за себя, – надменно произнес юный Эдуард. – Я боюсь за отца и хочу увидеть его.
В разговор вмешалась королева.
– Это лишь расстроит его еще больше, мой мальчик, – сказала она. – Разумней и добрее по отношению к нему оставить его в покое там, где он находится. Я располагаю сведениями, что он вполне здоров и бестревожен. Более того, испытывает радость и облегчение от того, что бремя, которое было слишком тяжким, свалилось с него.
– Однако он правил страной столько лет, – возразил сын.
– Да, и довел ее до того состояния, в коем она сейчас пребывает!.. Эдуард, прошу тебя об одном: помни, ты еще очень молод и некоторое время тебе следует прислушиваться к советам других. Более старших и умудренных.
– Что касается коронации, – добавил архиепископ, как бы говоря об уже решенном деле, – ее необходимо провести как можно скорее.
Эдуард взглянул в лица стоявших перед ним людей. Он почувствовал внезапный прилив гнева.
– Я соглашусь при одном условии! – резко произнес он.
– При условии, Эдуард! – вскричала мать. – Разве ты не понимаешь, какую тебе оказывают честь?
– Прекрасно понимаю, миледи. – Голос его был не по-мальчишески твердым. – Но я не хочу принимать корону до тех пор, пока не услышу от отца, что эту корону он мне передает.
Присутствующие замерли. Мальчик уже проявляет завидную стойкость характера. Возможно, это и хорошо для будущего короля: быть может, в нем просыпаются достоинства великого деда? Как он напоминает его сейчас – выпрямившийся во весь свой уже немалый рост – холодным блеском голубых глаз, соломенным отливом волос. Как будто на мгновение ожил покойник!
Все сразу поняли, что уговаривать его изменить решение бесполезно. Он не откажется от того, что считает честным и справедливым.
Значит, им придется получить согласие прежнего короля на передачу короны сыну. Только делать это нужно немедленно, пока мальчик не придумал еще чего-нибудь…
* * *
Январские ветры колотились в стены замка Кенилворт. Оголенные ветви деревьев сверкали ледяным блеском. В воздухе царило предвестье снежной бури, а в душе короля Эдуарда – предвестье еще больших бед, чем уже свалились на него за последнее время. Он сидел, скорчившись, в холодной башне, носившей название Башня Цезаря, напрасно пытаясь согреться.
Снизу послышался какой-то шум, голоса. Похоже, во двор замка кто-то прибыл. Каждый раз, когда в замок приезжали, король пугался: не за ним ли, чтобы ввергнуть его в еще худшее состояние, чем то, в котором он находится.
Щелкнул замок двери. Вошел Генри Ланкастер.
– Вас требуют вниз, милорд.
– Кто там, кузен?
– Целая депутация. Возглавляет ее Адам Орлтон, епископ Гирфордский. Судя по всму, они настроены весьма серьезно.
– Адам Орлтон! – воскликнул король. – Это не сулит ничего хорошего. Он всегда был моим врагом. Кто с ним еще?
– Среди прочих сэр Уильям Трассел.
– Еще хуже! А самых главных моих недругов ты не заметил там, часом, кузен?
Ланкастер промолчал, и король пояснил:
– Я говорю о моей жене и о ее дружочке Мортимере.
– Их нет среди прибывших, милорд, – ответил Ланкастер.
– Они не сказали, что им нужно от меня?
– Нет, милорд. Одевайтесь и пойдемте вниз, потому что они ждут вас.
– О, конечно, – с горечью произнес Эдуард, – разве может король заставлять своих заядлых врагов ждать его? У него нет такого права… Подай мне мою одежду, кузен.
Эдуард сбросил меховую шкуру, под которой спасался от пронизывающего холода, надел простое дешевое одеяние из темной саржи, какое носят бедные люди, когда скорбят об умерших. Король тоже скорбел – об утерянной короне.
И вот он предстал перед прибывшими – предателями, как он их про себя окрестил, – которые не оказали ему ни малейшего почета, на какое имел право рассчитывать король. Во главе этого сброда были Орлтон и Трассел. Последнего Эдуард особенно ненавидел: ведь это он приговорил несчастного Хью Диспенсера к ужасной, мучительной казни.
Лица обоих врагов сияли злорадным торжеством, которое они не считали нужным скрывать.
Никто ему даже не поклонился. Словно перед ними находится какой-нибудь низкородный преступник.
Затем Адам Орлтон заговорил.
Он перечислил все преступления – так они это называли, – совершенные королем. Их набралась целая куча, где было все перемешано: денежные траты, любовные удовольствия, поражение под Баннокберном… Разве он один виновен в этом поражении?..
Он опустил глаза: ему было невмоготу смотреть в их лица. Что они еще придумали? Что хотят сделать с ним? Не то же ли самое, что с беднягой Хью?.. Его дорогим, любимым Хью… О нет! Нет! Они не посмеют! Он ведь был их королем. Он и сейчас их король…
Перед глазами у него поплыл туман. Ему показалось, что рядом с ним Гавестон… Его любимый Перро!.. Самый любимый из них из всех… Перро!..
Ланкастер подхватил его, когда Эдуард начал падать. Откуда-то издалека он услышал голоса:
– Он потерял сознание…
– От страха, наверное…
– Душа ушла в пятки…
Медленно он приходил в себя. Огляделся кругом: та же комната… те же враждебные омерзительные лица…
Его усадали в кресло. Он чувствовал неимоверную усталость. Зачем они пришли? Он не хочет… не в состоянии их слушать.
Но они что-то говорили… продолжали говорить.
С трудом он начал понимать, что отстранен от власти, что корона у него отобрана, и теперь они хотят только, чтобы он выразил свое согласие с этим.
«Ну, как же они любезны! – подумал он ехидно. – Согласие… У меня… Да разве не могут они без всякого моего согласия сделать со мной все, что захотят?.. Выволочь отсюда и расправиться точно так, как с несчастным Хью?.. Кто им помешает?.. Хью…» Он видел его каждую ночь во сне… Красивый нежный Хью… Любимый…
Он встряхнул головой и снова услышал монотонный голос Адама Орлтона:
– Для вас же лучше дать согласие. Если не дадите, то может случиться, что престол вообще не достанется никому из членов вашей семьи… Никому из Плантагенетов… А так ваш сын…
– Мой сын, – прошептал он. – Мой сын Эдуард… тоже Эдуард…
– Да, он сразу же будет коронован. Если вы согласитесь на отречение.
– Но он совсем еще мальчик…
– Он будет королем.
– Мой сын… Он должен быть королем.
– Мы думаем так же, – нетерпеливо произнес Орлтон. – Дайте добровольное согласие на отказ от короны, и она тут же перейдет к вашему сыну. Иначе трудно предсказать последствия.
Он впился в ручки кресла так, что костяшки пальцев побелели. Его сын… который так похож на него… которым он гордится… Да, пусть будет так!.. Это лучше, чем…
– Я у вас в руках, – сказал он. – Вы можете делать все, что считаете нужным. Я согласен.
Напряжение в комнате несколько спало. Сэр Уильям Трассел не стал терять времени. Он встал прямо перед ним и объявил, что с этой минуты король Эдуард II лишается всех своих королевских привилегий, чинов и прерогатив и является в королевстве обыкновенным частным лицом. В подтверждение этих слов Трассел разорвал надвое кусок материи с королевским гербом, изображенным на ней.
Он, Эдуард Плантагенет, превратился теперь в простого подданного, с которым можно поступать и обращаться как с таковым. Он испытывал щемящее унижение и в то же время не мог не признать в каком-то уголке своей души, что сам, своими руками, довел себя до всего этого… О, как хорошо, что отец не узнает, не увидит того, что произошло!..
Голос у него дрожал от сдерживаемых чувств, когда он нашел в себе силы произнести:
– Я знаю, что заслужил такой конец своими прегрешениями, и я испытываю глубокую скорбь от того, что причинил своему народу множество неприятностей и потерял любовь и уважение в его глазах. Но я рад… – Взор его странно засверкал на пепельно-сером лице… – Я счастлив, что мой сын Эдуард станет королем Англии…
Никто не поклонился ему в ответ на его слова. Словно не слышали их. Зачем? Ведь он же теперь никто.
Они ушли. Он остался сидеть, неподвижен, как изваяние, закрыв лицо руками.
Вернувшись, Ланкастер застал его в том же положении и был глубоко тронут отчаянием двоюродного брата.
– Разреши мне помочь, кузен, – ласково сказал он. – Я провожу тебя в твою комнату… Да, это было страшное испытание для тебя, – добавил он.
– Генри, – простонал Эдуард, – я не король больше.
– Я знаю.
– Они получили огромное наслаждение, унижая меня. Генри, почему так быстро меняются люди? Уолтер Рейнолдс… мой старый друг… И другие…
– Тебе надо отдохнуть, – сказал Ланкастер. – Я пришлю еду и вино.
– Мой сын… Он тоже был рад сдернуть корону у меня с головы…
– Нет, Эдуард. Мальчик не хотел становиться королем без твоего согласия. Мне известно это. Потому они пожаловали к тебе.
Легкая улыбка тронула изможденное лицо бывшего короля.
– Это правда?
– Да. Твой сын твердо заявил им всем об этом.
– Значит, хоть кто-то еще считается со мной. Может быть, даже любит меня.
Эдуард снова закрыл лицо руками – на этот раз чтобы скрыть обильные слезы.
«Мальчик… мой мальчик… Тебе следовало бы видеть, как они унижали твоего отца… который заслужил эти унижения… Каким злорадством горели их взоры… Что тоже можно понять… О, как страшна, как тяжела жизнь!.. Мой мальчик, пускай тебе будет в ней легче и лучше, чем твоему жалкому отцу!..»
Ладони у него были мокрыми от слез.
– Благословляю тебя, мой мальчик – пробормотал он вслух.
Ланкастер заботливо отвел его в комнату в Башне Цезаря, где Эдуард сразу лег, накрывшись с головой мехом, и предался все тем же горьким безрадостным мыслям.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40