А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

– Филипп – король. Что же касается тамплиеров, они считают себя почти небожителями. Чуть ли не святыми. Они глупцы. Им должно быть известно, что где богатство, там жадность и зависть, от которых нелегко укрыться. Особенно, если само богатство приобретено не совсем праведными путями. Потому и король Филипп обратил свои взоры в их сторону… Знаете, с чего началось? Он отправил на остров Кипр Гроссмейстеру Ордена, Жаку де Моле, приглашение прибыть в Париж для беседы, и когда тот приехал, то был принят весьма благосклонно, так, чтобы не возбудить никаких подозрений. Вскоре же и сам Гроссмейстер и еще шестьдесят рыцарей высшего ранга были схвачены и заключены в темницу, где ежедневно подвергались нечеловеческим пыткам.
Эдуард закрыл лицо руками.
– Не могу слышать, Уолтер! Никогда не разрешу подобного в моей стране.
– Под этими пытками многие рыцари Ордена признались в любых грехах, – сказал Рейнолдс.
– Еще бы не признаться! Бедняги были готовы на все, лишь бы прекратить страдания. Но сказанное под пытками не должно приниматься во внимание.
– Однако принималось.
– Здесь такого не будет, Уолтер! Я не хочу!.. Скажи, почему люди не желают просто жить – смеяться, радоваться, любить? Зачем все эти жестокости?
– Ах, милорд, как же вы наивны и добры от природы! Такое не пристало королям. Но ваш тесть превзошел большинство из них. Его ярость против тамплиеров просто демоническая. И все дело в деньгах и сокровищах. Тут он не знает удержу. И ладно бы только отбирал, так нет же! Ему нужно успокоить свою больную совесть, и потому он пытается всеми способами доказать миру, что эти люди заслуживают того, что с ними делают – мучений и изъятий богатств. Его друзья и приспешники – такие, как архиепископ Санский Филипп де Мартиньи и один из его министров, Жильом де Ногаре, – изобретают для них грехи, в которых те сознаются.
– А если отказываются? – спросил Эдуард с содроганием.
– Тогда их ожидают муки, которых не выдержит никто. Мне рассказывали, что многие потеряли способность ходить, потому что у них сожжены ступни. Их клали на решетку и жгли на медленном огне.
– Довольно, Уолтер! Не могу больше слушать. В Англии рыцарей этого Ордена мы не будем подвергать аресту. Нет! Возможно, просто предупредим, чтобы они… Ну, отдали добровольно часть своих богатств.
– А если не отдадут, милорд?
– Тогда посмотрим… Думаю, Перро согласился бы со мной, если бы сейчас был здесь.
– Ах, наш Перро, – вздохнул Уолтер. – Что слышно из Ирландии, милорд?
Лицо Эдуарда посветлело.
– Я горжусь им. Даже Бешеный пес Уорвик не может не признать, что дела там улучшились. Перро сумел остановить восстание в Манстере.
– Если так пойдет дальше, милорд, вы сможете вскоре настаивать на его возвращении ко двору.
– Думаешь, они захотят меня слушать?
– Кто знает? Может быть, его успехи в Ирландии заставят их переменить мнение.
Рейнолдс знал, что такого не будет, ему просто хотелось порадовать бедного юношу, и так расстроенного разговорами о тамплиерах.
И он добился своего. После его ухода настроение короля улучшилось, он заметно повеселел, даже занялся государственными делами. На Совете, который он собрал, большинство участников, к его удовольствию, согласились не предпринимать жестоких действий в отношении рыцарей Ордена тамплиеров.
* * *
Зато чуть не каждый новый день приносил сообщения из Франции о продолжающейся охоте на членов Ордена. Их всех предавали суду, на котором председательствовал архиепископ Санский, и под немыслимыми пытками они признавались в немыслимых прегрешениях. Однако не все. Тех, кто выдерживал пытки и не взваливал на себя грехи, привязывали к столбу и публично сжигали на костре.
Не было такого преступления, в котором бы их не обвиняли, а если и тех не было достаточно, легко выдумывали новые. Многим рыцарям удалось бежать из Франции, и это не нравилось королю Филиппу. Он желал стереть с лица земли всех представителей Ордена, требовал, чтобы другие страны следовали его примеру, и был весьма недоволен отношением своего зятя к этим делам. Больше всех поддерживал Филиппа папа римский, его послушная марионетка, громогласно объявляя, что тамплиеры должны быть уничтожены, и тем, кто не будет содействовать в этом, грозит отлучение от церкви.
Эта угроза вызывала у многих беспокойство, и советники Эдуарда говорили ему, что оказывать неповиновение своему тестю – это одно, а не подчиняться воле папы – совсем другое. Да, они знают, что тот действует по указке французского короля, но тем не менее за спиной папы святой престол и шутки с ним плохи.
Вследствие всего этого в Англии появились не очень активные попытки начать преследование тамплиеров, но они не получили поддержки властей и почти угасли. Тогда папа римский направил в страну своих инквизиторов-следователей, чтобы те на месте ознакомились с ходом дел. Это было первое проникновение святой инквизиции на Британские острова и, к счастью, последнее. Но она вселила во многих страх. Страх был и раньше, конечно, перед разного рода преследованиями, жестокостями и казнями, но то было со стороны власти светской. Теперь же людям грозила церковь – и не на словах, а на деле, ибо инквизиторы привезли с собой не только кресты, но и орудия пыток, и систему тайных дознаний, доносов и угроз – чего здесь не бывало никогда раньше в такой изощренной форме.
Жертв было больше чем достаточно. Начались бесчисленные аресты. Шепотом передавались вселяющие ужас истории о том, что творится в застенках инквизиции. В воздухе витало чувство опасности и незащищенности.
Однако король Эдуард твердо заявил, что не допустит сожжения на кострах, и вскоре пришел к соглашению с Римом, что Орден тамплиеров будет распущен, имущество конфисковано, но члены Ордена получат право выбирать для себя другую участь, не подвергаясь преследованиям. Тамплиеры отказывались верить столь счастливой судьбе, памятуя, что происходило и происходит с их соратниками во Франции. Правда, им предстояло находить новые дороги в жизни, но, по крайней мере, сами жизни сохранялись.
Пробыв не очень долго в стране, инквизиторы удалились, чтобы больше никогда не появляться. К большому облегчению народа. Не дай Бог, говорили люди, такое пережить снова…
А во Франции мукам тамплиеров не видно было конца. Им подвергся сам Гроссмейстер Ордена, которому перевалило уже за семьдесят. К удовлетворению короля Филиппа, старик не смог выдержать пыток и готов был признаться во всем, что от него потребуют. Однако Филипп хотел другого – ему недостаточно было просто сжечь того на костре, он желал получить смертный приговор Гроссмейстеру из рук самого папы. И приговор был получен.
Сам же Филипп удовлетворялся вынесением смертных приговоров менее значительным персонам, доход от конфискованного имущества которых был, однако, так велик, что король не сдерживал радости.
Эдуард тоже неплохо пополнил свою казну, но утешал себя тем, что для этого ему не пришлось, по крайней мере, брать на душу грех убийств и казней.
Поведение в деле с тамплиерами повысило его популярность в народе. Впрочем, и до этого к нему, в общем-то, неплохо относились, а за все неприятности корили Гавестона, считая того главным виновником разыгравшегося недавно скандала. Когда король с королевой проезжали по улицам, их радостно приветствовали, искренне надеясь, что больше никогда не будет оснований для скандальных слухов и домыслов.
А уж если королева родит сына, говорили в народе, лучшей королевской четы и желать нечего.
* * *
Но в глубине души Эдуарда все это мало заботило. Единственное, чего он страстно желал, было возвратить Гавестона, и он сразу же принялся делать для этого все, что только мог.
Ни у кого при дворе не было сомнения в том, что Гавестон достаточно умен, смел и решителен. Его действия в Ирландии вызвали одобрение самого Уорвика.
Эдуард начал постепенно, исподволь, уговаривать своих противников вернуть Перро, который может послужить и здесь на пользу страны, а не только в далекой Ирландии. Не все бывшие противники оставались такими уж твердыми и бескомпромиссными. Многие из них искали дружбы с королем, считая ее лучшим залогом благополучия, а тот, в свою очередь, готов был идти на все ради того, чтобы вернуть любимца, жизнь без которого потеряла для него всякий смысл.
Родных короля и придворную знать бесила и возмущала не только его связь с Гавестоном, но вообще склонность монарха к дружбе с лицами низкого происхождения, например с Уолтером Рейнолдсом. Недавно он сделал этого мужлана архиепископом Уинчесли. Это была огромная милость. И кому же она была оказана? Закадычному дружку Гавестона, свидетелю и участнику их мерзких забав! Теперь и этот новообращенный архиепископ будет выступать за возвращение Гавестона и, значит, против самых могущественных баронов.
Но Эдуард, дабы не дразнить понапрасну гусей, сделал довольно хитрый ход: отправил архиепископа Уинчесли, сиречь безродного Уолтера Рейнолдса, посланником к папе в Авиньон, где тому предстояло задержаться на неопределенное время. И это еще не все. Король знал, что у баронов был зуб и на одного из своих – того, кто пошел против них, когда решался вопрос о Гавестоне. Речь шла о Хью Диспенсере. Тот вскоре был лишен, по решению Эдуарда, должности члена Совета, но остался при короле в качестве советника личного. Перед этим король, как и в случае с Уолтером Рейнолдсом, имел с ним беседу.
– Дорогой друг, – сказал он ему, – вы знаете мое расположение к вам. Не подумайте, что оно изменилось. Я остаюсь преданным вашим другом, как и всем, кто мне честно служит.
– Да, – отвечал Диспенсер, – ваше отношение к графу Корнуоллскому и скорбь по его отсутствию подтверждают ваши слова.
– Ах, Перро! – воскликнул король. – Как мне его нехватает! Но он скоро будет с нами, Хью. Уверен в этом!
– Молюсь о том же денно и нощно, милорд.
– Знаю, вы истинный мой доброжелатель. Потому, надеюсь, поймете то, что я собираюсь сделать и уже сделал. Я отправил Рейнолдса во Францию, в Авиньон. Это понравилось нашим лордам. Они не ждали от меня такого. Но, повторяю, я готов на все, чтобы вернуть Перро. Уолтер меня понял и не обиделся.
– Он поступил как настоящий друг! – воскликнул Диспенсер.
– Да, и, надеюсь, вы тоже поймете меня, Хью. Я хочу удалить вас из королевского Совета.
– Меня?
Диспенсер оцепенел. Лицо его не смогло скрыть чувства досады.
– Вы, конечно, могли подумать, что это означает мое разочарование в вас как в друге, но все совсем наоборот. Я хочу быть с вами до конца откровенным. Я верю вам… Итак, необходимо бросить моим противникам кость. Несколько костей. Первой был милейший Уолтер. Второй надлежит быть вам, Хью. Я же тем временем буду чаще появляться с Изабеллой у них на глазах… Ну, и в таком роде… Понимаете меня? Мне нужен Перро! Нужен! Я не могу без него.
Такая откровенная страсть прозвучала в последних словах Эдуарда, что Диспенсер был огорошен и изумлен. Но на сей раз сумел не показать этого.
– Понимаю, милорд, – отвечал он негромко. – Вы прекрасно продумали и решили задачу, как нужно действовать. Усыпить бдительность противников, даже жертвуя на время своими друзьями, а потом, одержав победу, вернуть их и обласкать еще больше… Что может быть умнее и благороднее?
– Вы одобряете, дорогой Хью? Думаете, это получится?
Сейчас у него был тон, как у мальчишки, задумавшего обмануть взрослых и заранее радующегося успеху.
Немного подумав, Диспенсер ответил:
– Уверен, вы окажетесь в выигрыше. Что до меня, я готов пожертвовать всем ради вашего благополучия.
Король обнял его.
– Никогда не забуду вашей помощи, дорогой друг…
* * *
Баронам, как Эдуард и предполагал, пришлись по душе его действия, но окончательно они бдительность не утеряли, и многое в его поведении продолжало вызывать неодобрение.
В частности, то, что король был, по их разумению, чересчур расточителен. При дворе, считали они, находилось слишком много чиновников с чересчур большими правами. Судебные законы требовали серьезного пересмотра, и было необходимо принимать более суровые меры к тем, кто содействует обесцениванию денег. В общем, у баронов имелся достаточно длинный список необходимых изменений.
Когда перечень был представлен королю, тот, не глядя в него, сказал:
– Я соглашусь, милорды, со всем, что вы предлагаете, но при одном условии.
– При каком же? – спросил слегка огорошенный Уорвик.
– Что в страну вернется граф Корнуоллский и ему будут возвращены все его владения.
Лица сидевших за столом помрачнели, но Эдуард видел: на некоторых из них мелькнула тень колебания. Ему было сказано, что вопрос требует серьезного обсуждения, и они просят время, с чем король милостиво согласился.
Когда они снова явились к нему, Эдуард понял, что в их рядах уже не стало прежнего единства: Линкольн, к примеру, стал более покладист, хотя Уорвик по-прежнему не желал идти ни на какие уступки. Слишком сильно – так думал, и не без оснований, Эдуард, – был он оскорблен кличкой, которая приклеилась к нему с легкой руки Гавестона – Бешеный пес, а также поражением, каковое тот нанес ему в последнем турнире.
Эдуард готов был выть от ярости. Ему страстно хотелось немедленно засадить Уорвика в тюрьму, в Тауэр, но он понимал, что ради Гавестона, ради его возвращения нужно изворачиваться и хитрить.
Склонив голову, он выслушал решение баронов оставить в силе запрет Гавестону появляться при дворе… Что ж, он подождет.
К его удивлению и радости, уже через день трое из партии противников попросили у него аудиенции. Это были Линкольн, Пемброк и Суррей.
Бедный Линкольн! Несчастное Набитое брюхо! Он становится все толще и безобразнее чуть не с каждым днем. Как милый Перро умел потешиться над ним, как уморительно подражал его тонкому голосу, неуклюжей походке! А граф Пемброк, который воображает себя особой королевских кровей, потому что его отец был сводным братом Генриха III! Милый Перро и для него нашел подходящую кличку. Он прозвал его Еврей Иосиф, потому что у того были темные волосы, бледное лицо и крючковатый нос. А графа Суррея Перро так ловко выкинул из седла на турнире!..
Линкольн заговорил от лица всех троих. Сказал, что и он, и его друзья весьма сожалеют о той атмосфере вражды, какая установилась между королем и баронами в последнее время, и что они рады наблюдать, как начинает она рассеиваться и, надеются, исчезнет совсем, когда король согласится с предлагаемыми реформами в государстве.
Эдуарда охватил бурный восторг. Вот, вот оно! Его маленькие хитрости сделали свое дело. Еще немного усилий, и Перро снова будет здесь, с ним, в его объятиях! О, как они посмеются тогда вместе над спектаклем, который разыграл Эдуард! Как сумел он обойти всех этих Бешеных псов и Набитые брюха, не говоря уже о Евреях Иосифах!
– Мы знаем, – сказал Пемброк, – что Пирс Гавестон хорошо показал себя в Ирландии. И надеемся… нет, уверены, что он повзрослел, стал намного серьезней и изменил многие свои дурные привычки.
– Да, – согласился Эдуард, – несомненно, урок пошел ему на пользу.
«Глупцы! – воскликнул он про себя. – Что вы называете дурной привычкой! Что знаете об этом! О мужской любви, о привязанности!.. Об истинном блаженстве!.. Надеюсь, Бог простит Перро и мне наши маленькие прегрешения за ту радость, которую мы даем друг другу…»
– Ему следует вернуть все титулы, – сказал король вслух.
– Конечно, – согласился Линкольн. – Пусть это послужит ему во благо, а поведение его станет достойней и благородней.
– Оно станет, – пообещал Эдуард, внутренне усмехаясь.
Суррей поднял указательный палец и сказал:
– Гавестону нужно вести себя более осторожно, милорд. Посоветуйте ему это.
– Обещаю, милорды! – воскликнул Эдуард.
Радость переполняла его. Он выиграл! Победил! И не так уж много времени потребовалось для этого, хотя недели и месяцы расставания с Перро казались ему годами.
* * *
Эдуард не стал терять ни минуты. Тут же отправил гонца к Гавестону с вестью: «Немедленно возвращайся, брат Перро! Я жду тебя».
Встречу с ним король наметил в Честере, прекрасном городе, где они прекрасно проведут первые часы.
Получив радостное известие, Гавестон тут же покинул Ирландию. Свое возвращение он постарался обставить с привычной помпой – высадился в Милфордской гавани, прямо как великий полководец-триумфатор, во главе целого кортежа своих соратников – ирландцев, англичан и гасконцев.
Эдуард уже поджидал его там, прохаживаясь по гребню стены, возведенной еще королем бриттов Марциусом. С вершины четырехугольной башни времен Юлия Цезаря он помахал Гавестону, затем велел подать коня и поскакал навстречу другу.
Они обнялись так, словно не виделись вечность.
– Перро, Перро, любимый мой, – бормотал король, словно в полузабытьи. – Наконец ты дома…
Гавестон вгляделся в лицо короля.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40