А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Платон тоже не
упоминает о пытках, которым нас подвергают истины, ограничиваясь лишь
указанием на то, что в мире властвует необходимость, которую не могут
преодолеть и боги. Homo superbit et somniat, se sapere, se sanctum et justum
esseccxv - человеку кажется, что если только закрыть глаза на ?(?(((
(необходимость), если позволить знанию овладеть какой бы то ни было ценой
жизнью, то святость и праведность придут сами собой. Он не может забыть
древнего внушения: eritis sicut dei, и вместо того, чтоб бороться со своим
бессилием, прячется от него в гордыню. Оттого Паскаль и говорил по поводу
Эпиктета: superbe diabolique. Гордыня не есть уверенность в своей силе, как
мы обычно склонны думать, - гордыня есть загнанное в глубь души сознание
своего бессилия. Но невидимое, оно много страшнее, чем видимое. Такое
бессилие человек ценит, любит, культивирует в себе. Киргегарду нужно было
дойти до чудовищного сознания, что любовь Бога во власти его неизменяемости,
что Бог связан и не может пошевелиться, что и Богу, как нам, дано "жало в
плоть", т.е. что и для Него уготовлены все те пытки, которым истина
подвергает человека, - для того, чтобы он отважился противопоставить
умозрительной философии - экзистенциальную, чтоб он позволил себе спросить,
как могла истина захватить власть над Богом, и увидеть в этом чудовищном
измышлении разума то, о чем оно и в самом деле свидетельствовало: падение
человека и первородный грех. Даже благочестивый, всегда говорящий от имени
христианства, Лейбниц был глубоко убежден, что "les verites eternelles sont
dans l'entendement de Dieu independamment de sa volonte"ccxvi. И,
опять-таки, эта мысль даже не его собственная, оригинальная мысль, как и
мысль о доказующей силе пыток у Дунса Скота: так думало и средневековье, так
думали и греки. Сам Лейбниц, в этом же параграфе своей "Теодицеи" ссылается
на Платона, утверждавшего - читатель это помнит, - что в мире наряду с
разумом господствует и необходимость, но он мог бы сослаться с таким же
правом и на схоластиков, как об этом свидетельствуют приводимые им общие
соображения об источнике зла. Может быть, потому будет для нас небесполезно
остановиться внимательнее на его размышлениях: "On demande d'ou vient le
mal. Les anciens attribuaient la cause du mal a la matiere, qu'ils croyaient
increee et independante de Dieu... Mais nous qui derivons tout etre de Dieu,
ou trouvons-nous la source du mal? La reponse est qu'elle doit etre cherchee
dans la nature ideale de la creature autant que cette creature est renfermee
dans les verites ideelles qui sont dans l'entendement de Dieu independamment
de sa volonte. Car il faut considerer qu'il y a une imperfection originelle
dans la creature avant le peche, parce que la creature est limitee
essentiellement, d'ou vient qu'elle ne saurait tout savoir et qu'elle peut
se tromper et faire des fautes"ccxvii. Лейбницу представляется, что
допустить существование материи, несотворенной и не зависящей от Бога, может
только язычник, далекий от откровенной истины. Но поставить рядом с Богом и
над Богом идеальные истины, принять, что идеальные истины не сотворены, а
вечны, по его мнению, значит "возвысить" Бога, вознести Его, оказать Ему
честь. Правда, он сам признается, что все зло в мире произошло от того, что
несотворенные истины, не справляясь с волей Бога, каким-то образом
пробрались в его разумение - казалось бы, это должно было его встревожить.
Но - ничуть не бывало: вся теодицея, т.е. "оправдание Бога", держится на
том, что Богу не дано преодолеть не им сотворенные истины. Таким образом,
теодицея не столько оправдывает Бога, сколько оправдывает зло. Разум, жадно
стремящийся понять существующее, как такое, которое не может быть иным, чем
оно есть, добился своего. "Опыт" его уже не раздражает, а удовлетворяет, и
он считает, что задача философии окончена. Пусть пытками - но и человек, и
Бог приведены к повиновению. Мир должен быть несовершенным, зло истребить
невозможно. Конечно, если бы было иначе: если бы истины были не вечные
истины, а сотворенные, человек же был не сотворенным, а вечным, то в зле бы
и надобности не было. Или, если бы истинам не удалось пробраться в разумение
Бога, не испросивши его соизволения, то злу тоже не нашлось бы места в
мироздании. Но Лейбницу, вернее, умозрительной философии, до этого дела нет.
Ей главное охранить истины, - а как будет с человеком, как будет с Богом, до
этого ей нет заботы. Или того хуже: сущность умозрительной философии в том
именно и состоит, чтоб раз навсегда отказаться от мысли в каком-либо смысле
ограничить власть истины. Оттуда такое непоколебимое убеждение у Лейбница,
что самый акт творения предполагает уже несовершенство и что человек до
грехопадения, т.е. такой человек, каким он вышел из рук Творца, был столь же
слабым и ничтожным, как и все последующие поколения Адама. Зло пришло не
через грехопадение, как рассказано в Библии, и не от грехопадения, а оттого,
что человек был сотворен Богом. И если мы вкусим от плодов запретного дерева
и, таким образом, дадим возможность несотворенным истинам пройти в наше
разумение, - мы будем, как боги, знающие добро и зло, и мироздание такое,
какое оно есть, будет оправдано.
Мы снова видим, что библейский змей, казавшийся без всякой нужды
пристегнутым к повествованию Книги Бытия, оказывается духовным вождем лучших
представителей мыслящего человечества. Лейбниц, по примеру схоластических
философов, в акте творения видит источник зла, не давая себе даже отчета в
том, что таким образом он увековечивает зло. Еще меньше подозревает он, что,
опорочивал акт творения, он отрекается от Св. Писания. В Писании ведь,
наоборот, сказано, что все сотворенное было valde bonum ("добро зело"). И
было именно оттого valde bonum, что оно сотворено Богом. Так что если бы в
самом деле Лейбниц хотел следовать Св. Писанию, то он мог и должен был бы в
несотворенных Богом истинах, именно ввиду того, что они не сотворены Богом,
увидеть или хоть по крайней мере постараться разглядеть ущербность,
дефектность, непричастность к тому valde bonum, которое по слову Творца
сообщалось всему, что им было вызвано к бытию. И ведь в самом деле, несмотря
на всю идеальность их, вечные истины так же бездушны, так же безвольны, так
же пусты и призрачны, как и несотворенная материя греков. Они пришли от
Ничто и рано или поздно вернутся в него. Лейбниц еще в юные годы, почти
подростком, читал лютеровскую книгу "О порабощенной воле", как и "Diatribae
de libero arbitrio" Эразма Роттердамского, против которых она была написана,
и, по-видимому, несмотря на свою молодость, превосходно разобрался в
аргументации спорящих сторон. Но лютеровского "homo non potest vivere" он не
расслышал, хотя Лютер не говорил, а гремел. Гремел именно против истин,
прошедших, вернее, мнящих, что они прошли, в волю Творца, не испросив его
согласия, и против людей, которые, как Эразм, не чувствуют, что эти вечные
истины, проникнувшие в их разумение, поработили и парализовали его волю. Для
юного Лейбница, как и для Лейбница-старика, лютеровское "homo non potest
vivere" не было "аргументом" и никоим образом не могло быть
противопоставлено "очевидностям", на которые вечные истины опираются и
благодаря которым они претендуют на независимость даже от Бога. И еще
меньше, конечно, мог допустить он, что наша приверженность к истинам,
прошедшим в разумение Бога независимо от его воли, и есть результат того
падения человека, о котором рассказано в Писании, что на самоочевидностях
лежит проклятье греха и что разумная или спекулятивная философия так же
безблагодатна (т.е. не освящена божественным valde bonum), как и плоды с
дерева познания добра и зла. Первородный грех для Лейбница, как и для
умозрительной философии, был мифом, точнее - вымыслом, с которым, из
уважения ко всеми признаваемой Священной Книге, спорить не следует, но с
которым считаться серьезно нельзя. Сколько бы ни гремел Лютер, сколько бы ни
гремели пророки и апостолы, философ знает, что громы вечных истин разума не
раздробят. И если даже окажется, как это Лейбниц и сам признавал, что все
зло в мире произошло от вечных истин, - это не поколеблет ни вечных истин,
ни благоговения, которое к вечным истинам питает философия. Истина, по самой
своей сущности, не допускает колебаний и не терпит колебаний в людях, на нее
глядящих: для колеблющихся у нее изготовлены пытки. Она грозно требует,
чтобы ее принимали такой, какая она есть, и от всяких вопрошаний, от всякой
критики гордо и уверенно защищается ссылкой на свою несотворенность и
независимость от воли какого бы то ни было существа, даже всемогущего Бога.
И тут, очевидно, мы попадаем в заколдованный круг, из которого вырваться
человеку не дано обычными способами. Все "аргументы" на стороне
несотворенной истины. С ней спорить нельзя, с ней нужно бороться, ее нужно
сбросить с себя, как некое наваждение, как кошмарное видение. Но "разум"
никогда по своему почину не начнет борьбы. Разум "жадно стремится" к
несотворенным истинам, даже отдаленно не предчувствуя, что в несотворенности
их укрылись смерть и гибель и что при всей своей "идеальности" они таят в
себе не менее угрозы всему живущему, чем "материя" древних. Для разума
божественное или библейское fiat ("да будет") величайший соблазн, для разума
и жизнь сама величайший соблазн, и именно потому соблазн, что она
свидетельствует о творческом fiat, которое разум на своем языке переводит
ненавистным ему словом "произвол". Разум потому так строго возбраняет
человеку lugere et detestari и так повелительно требует от него intelligere.
Intelligere значит принять и благословить несотворенные истины, удивляться
им и прославлять их. Все же проклятия человека направлены как раз на то, что
разум приемлет и благословляет, и прежде всего на истины, которые,
возомнивши, что их несотворенность есть их преимущество, проникли не в
разумение Бога, как уверяет нас Лейбниц, а в разумение падшего человека. И
только проклятиями оттуда их можно изгнать, только непримиримая, на все
готовая ненависть к плодам дерева познания может открыть доступ человеку к
дереву жизни. Разуму с его удивлением пред несотворенными истинами нужно
противопоставить Абсурд с его отчаянием по поводу тех опустошений, которые
не зависящие от воли Божией истины внесли в мироздание. Несотворенные истины
сами не живут и несут смерть всему живущему. От них пошел грех - спасение же
от греха не в познании неизбежности всего происходящего и не в добродетели,
которая, сознавши неизбежность, "добровольно" ей покоряется, а в вере в
Бога, для которого все возможно, который все сотворил по своей воле и пред
лицом которого всякое несотворенное есть только жалкое и пустое Ничто. В
этом и заключается Абсурд, к которому зовет нас Киргегард, и отсюда берет
начало экзистенциальная философия, которая, в противоположность философии
умозрительной, есть философия библейского откровенияccxviii.
Нужна была вся диалектическая неустрашимость Киргегарда и его безудержная
"суровость" для того, чтоб пред нами обнаружилась подлинная сущность
умозрительной философии. Умозрительная философия родилась из безотчетного,
безмерного страха пред Ничто. Страх пред Ничто заставляет человека искать
прибежища и защиты в знании, т.е. у несотворенных, ни от кого не зависящих,
всеобщих и необходимых истин, которые, как нам представляется, могут оберечь
нас от случайностей произвола, разлитых в бытии. Когда Кант говорит, что
разум жадно стремится ко всеобщим и необходимым истинам, и оспаривает права
метафизики, ссылаясь на то, что ей в этом отношении не дано удовлетворить
разум, - он говорит правду: метафизика не имеет в своем распоряжении
всеобщих и необходимых истин. Но Кант не спрашивает, что всеобщие и
необходимые истины уготовили человеку и отчего разум так жадно к ним
стремится. Он считает себя добрым христианином, он читал Св. Писание, знает,
что пророк Аввакум возвестил, а апостол Павел повторил за ним: justus ex
fide vivit ("праведник живет верой"). Знает тоже и слова апостола Павла:
все, что не от веры, есть грех. Отсюда как-будто рукой подать к тому, чтоб
догадаться или хотя бы заподозрить в "жадном стремлении" разума ту
concupiscentia invincibilis, в которой пророк и апостолы видели и учили нас
видеть самое страшное последствие падения первого человека. Кант хвалился
тем, что устранил знание, чтоб открыть путь к вере, но какая это вера, если
человек стремится ко всеобщим и необходимым истинам? Критика чистого разума
заботливо оберегла все необходимые истины, которые в критике практического
разума превратились, как полагается, в императивы, в "ты должен".
Критическая философия только лишний раз показала, что разум никакой критики
не выносит и не допускает: выросший из нее немецкий идеализм вернулся к
Спинозе и его завету: quam aram parabit sibi qui majestatem rationis laedit
("Какой алтарь уготовит себе человек, оскорбивший величество разума")ccxix.
Усилия Лютера преодолеть Аристотеля оказались безрезультатными: история их
не признала. Даже среди сколько-нибудь влиятельных протестантских философов
и богословов мы не найдем никого, кто бы признал в жадных стремлениях
кантовского разума concupiscentia invincibilis, приведшую первого человека к
падению, и видел в них ту bellua qua non occisa homo non potest vivere.
Наоборот: страх пред возвещенной Писанием свободой и ничем не связанным
божественным fiat так велик у человека, что он готов подчиниться какому
угодно началу, отдаться в рабство какой угодно силе - только бы не остаться
без прочного руководительства. Бог никого не принуждает - эта мысль нам
кажется невыносимой. И совсем уже представляется безумием мысль, что Бог
ничем, абсолютно ничем не связан. Когда Киргегард подходил к порогу той
Святая Святых, где обитает Божественная Свобода, его покидало его обычное
мужество и он прибегал к непрямому высказыванию: если над Богом есть
какая-нибудь власть, есть какое бы то ни было начало, все равно материальное
или идеальное, - то все ужасы бытия, открывающиеся нам в нашем опыте, не
минуют и Бога. Хуже: Бог знает ужасы, сравнительно с которыми все трудности,
выпадающие на долю смертных, представляются детской забавой. И точно: если
не Бог источник истины и обусловленных ею возможностей и невозможностей,
если истина стоит над Богом, как и над человеком, равно и к Богу, и к
человеку равнодушная, то Бог так же беззащитен, как и смертные. Его любовь и
милосердие беспомощны и бессильны. Когда Бог глядит на истину, и Он
окаменевает, Он не может пошевелиться, не может подать голоса, не может
ответить распинаемому Сыну, взывающему к Нему о помощи. Я столько раз
повторял эти слова Киргегарда потому, что в них получила в особенно яркой,
по своей конкретности и наглядности, форме основная мысль экзистенциальной
философии: для Бога все возможно. Тиков же смысл и его яростных выпадов
против церкви. Церковь, христианство, живущие в добром мире и согласии с
разумом, отменяют Христа, отменяют Бога. "Жить" с разумом невозможно. Justus
ex fide vivit: человек жив будет только верой, и все, что не от веры, - есть
грех, есть смерть. То, что вера с собой приносит, она приносит, с разумом не
справляясь, с разумом не считаясь. Вера отменяет разум. Вера дана человеку
не затем, чтоб поддерживать притязание разума на господство во вселенной, а
затем, чтобы человек сам стал господином в созданном для него Творцом мире.
Вера ведет нас через то, что разум отвергает как Абсурд, к тому, что тот же
разум отождествляет с несуществующим. Разум учит человека повиноваться, вера
дает ему власть повелевать. Умозрительная философия обрекает нас на рабство,
экзистенциальная философия стремится прорваться через воздвигнутые разумом
очевидности к свободе, при которой невозможное становится действительным.
Как написано: (?(?( ?(((((?((( ?(<( ("Не будет для вас ничего
невозможного")ccxx.
XXI. ТАЙНА ИСКУПЛЕНИЯ
Omnes prophetae viderunt hoc in spiritu, quod Christus futurus esset
omnium maximus latro, adulter, fur, sacrilegus, blasphemus etc... quo nullus
major nunquam in mundo fueritccxxi.
Лютер
Нам остается сделать последний шаг. Какая-то сила внушила нам убеждение в
непреодолимости Ничто, и Ничто стало хозяином в мироздании. Из всего, что
нам приносит наш жизненный опыт, это самое непостижимое и загадочное. Почти
не менее таинственна та тупая и равнодушная покорность, с которой мы все
принимаем власть Ничто, равно как наш безотчетный и неистребимый страх пред
ним. Только редкие люди задумываются и останавливаются пред необычайностью
того, что с ними происходит. Паскаль чувствовал тут страшное enchantement et
assoupissement surnaturelsccxxii; Лютер говорил нам о servo arbitrio.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37