А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Но то, что он поднял эту тему, свидетельство смелости, способности поднимать брошенную перчатку для ответа на вызов смертельной дуэлью.
О смелости (возможно, о некой отрешенности человека, загнанного в угол) говорят финальные реплики главного героя, подтянутого к ним за уши самим автором. И здесь важны опять-таки детали. Вот как выглядит природа, отзвуки которой гудят в душе: «Был продувной день, голубой, в яблоках: ветер, дальний родственник здешнего, летал по узким улицам; облака то и дело сметали солнце, и оно показывалось опять как монета фокусника». Приятное обрамление событий – нечего сказать!
Далее на сцену выходит представитель власти, почти что шутовского качества: «Это довольно пухлый розовый мужчина, ноги хером, фатоватые черные усики». Но тем не менее герой романа сразу догадался, что гром скоро грянет и включать рубильник для полного освещения преступника будет как раз опереточный герой, полицейский с «ногами хером». Употребленный сленг – отличное доказательство сексуальной развитости автора романа, а не его главного и второстепенного героев.
Следует многообещающее заявление, которое неоднократно звучало в стихах БВП: «Я хочу смерть мою кому-нибудь подарить, – внезапно сказал он, и глаза его налились бриллиантовым светом безумия». Но несколько отдышавшись, охолонув, даже самый заядлый преступник возвращается к спасительной, пусть призрачной, надежде: «Может быть, все это – лжебытие, дурной сон, и я сейчас проснусь где-нибудь – на травке под Прагой. Хорошо по крайней мере, что затравили так скоро».
Все наши исследовательские розыски велись лишь с одной целью – раскрыть главный секрет, составляющий сущность глубинных мотиваций. Гениальный ученый, успешно практиковавший психотерапевт, интереснейшая личность Карл Густав Юнг, живший, кстати, примерно в одно и тоже время с БВП, заметил: "Человек способен преодолеть совершенно невозможные трудности, если убежден, что это имеет смысл. И терпит крах, если сверх прочих несчастий вынужден признавать, что играет роль в «сказке, рассказанной идиотом».
Похоже, что под спудом бытовой психологии автор романа хотел, но не сумел, скрыть не столько очевидность различий двух персонажей, сколько образы вздыбленной большевизмом и природной глупостью ее подавляющего большинства населения России, которая вышвырнула за свои пределы (к несчастью!) все же лучшую часть общества, превратив ее в метущуюся без руля и ветрил эмиграцию. Такому утверждению созвучны многие нотки переживаний героев романа, многочисленных блестящих стихами БВП, составляющих национальное достояние, богатство государства российского. Они и написаны были примерно в одно время и соответствовали большому и личному, и общему горю: «Отвяжись, я тебя умоляю! Вечер страшен, гул жизни затих. Я беспомощен. Я умираю от слепых наплываний твоих».
Или еще совершенно потрясающее по поэтической экспрессии: «Небритый, смеющийся, бледный, в чистом еще пиджаке, без галстука, с маленькой медной запонкой на кадыке, он ждет, и все зримое в мире – только высокий забор, жестянка в траве и четыре дула, смотрящих в упор… Все. Молния боли железной. Неумолимая тьма. И воя, кружится над бездной ангел, сошедший с ума». В другом варианте стихотворения «Расстрел» звучат не менее точные слова: «Но сердце, как бы ты хотело, чтоб это вправду было так: Россия, звезды, ночь расстрела и весь в черемухе овраг».
Вот и получается, как ни верти, сакраментальное: «Лучше уповать на Господа, нежели надеяться на человека» (Псалом 117: 8). Не будем же строги к заблуждениям БВП и пакостям его героев, ибо мастерство и писательский профессионализм здесь задействован головокружительной высоты. Однако напомним святые слова: "Говорю безумствующим: «не безумствуйте», и нечестивым: «не поднимайте рога, не поднимайте высоко рога вашего, не говорите жестоковыйно» (Псалом 74: 5-6).

6.1

Было раннее утро, Сабрина лежала на спине. Рассвет пришел неожиданно, ибо она встретила его за чтением новой тетради Сергеева. Свет нового дня врезался в глаза, стал осознаваем, только по прочтении заключительной фразы. Сабрина молчала и думала о только что прочитанном, задевшем ее глубоко за живое. В Университете она неоднократно обращалась к творчеству этого писателя, но никогда раньше ей не удавалось приблизиться к пониманию его характера, мотивов поступков героев многочисленных произведений так близко. Сергеев взял ее за руку и подвел к нужному микроскопу, а от него – к подзорной трубе и опять – к микроскопу!
Пришел день выписки из родильного дома, – выдворяли всю палату оптом. На крыльце «выписной» толпились встречающие: уже по их лицам, по величине сепарированных толпочек можно было судить о качестве жизни, ожидающей новорожденного ребенка и его мать-страдалицу. Сабрину встречала небольшая, но солидная группа: Муза и три респектабельных мужчины – Магазанник, Феликс, Верещагин, да еще двое «одинаково одетых» парней стояли у двух лимузинов, внимательно отслеживая весь бомонд, да с недоверием зыркая на окружающие постройки. Приметная группа была первой из принимающих счастливых матерей и малюсеньких человечков, тщательно запеленованных.
Медсестра и санитарка, вынесшие изящные «сверточки», были одарены по-царски – платили только «зелеными» в количестве, достаточном на приобретение новых шикарных дубленок. Изголодавшиеся от хронического безденежья медработники захлебнулись восторгом и, почувствовав сильное головокружение, оперлись на железные руки встречающих венценосцев. Так под руку их и отвели обратно на крыльцо роддома. Главный врач клиники раздосадовался, что не вынес ребенка сам: новую дубленку давно просили его плечи, да и правое крыло родильного корпуса требовало скорейшего ремонта.
Уже сев в машину, Сабрина проследила выход своих новых подруг: Татьяну встречал рослый, но основательно зачуханный мужчина (тот самый законный, но нелюбимый супруг! – догадалась Сабрина); Катя с ребенком оказалась в объятиях мамы, даже не успевшей снять халат и быстро умотавшей снова на работу в клинику. Молодая мать была передана с рук на руки мужу-благодетелю, распахнувшему с несколько неуклюжей провинциальной решительностью свои объятия. Лобызания ограничились этим молодым человеком, да пожилой парой, видимо, не очень дальними родственниками.
Сабрина почувствовала себя неловко из-за демонстрации барства, которым просто полыхала ее группа поддержки, а потому попросила быстрее сматываться. Приятно было то, что в руках всех встречавших мелькали букеты цветов, а это всегда гипнотизирует женщин, особенно в тот сложный момент, когда их выпускают из пыточной камеры. Говорят, что даже в средние века, в период суровой инквизиции, сжигаемую колдунью украшали букетами свежеумерших цветов, да разукрашенным колпаком. Так расплачивались звероподобные судьи и зрители трагического представления с главной героиней – женщиной-страдалицей.
Приехали в скромную квартиру, к Сабрине: там Музой уже было организовано скоротечное застолье. Между делом – между кухней и прихожей – сразу после снятия пальто Сабрине более основательно был представлен Олег Верещагин. Вспомнили, что он был один из самых давнишних, закадычных друзей в Бозе почившего Сергеева. Их многое связывало, и не было никакого резона отвращать старую и верную дружбу от продолжателей его заветов – сына Владимира, Сабрины.
Застолье начали с поздравлений и заверений в искренней верности сложившемуся по роковому стечению обстоятельств «семейному братству» и готовности прийти на помощь в любой момент. Мужчины, гордо и многозначительно запрокидывая головы, как красавцы олени-рогоносцы, роя копытами землю, обутыми в модные ботинки, просили разрешения навещать дам и по мере сил участвовать в воспитании наследника их незабвенного друга. Сабрина ловилась на яркие заверения, но Муза воспринимала весь этот «кобелиный базар» (ее собственное выражение), как пускаемую в глаза пыль. Муза одним только взглядом, брошенным как бы случайно на раскудахтавшегося Феликса, быстро подавила его персональную активность. Затем она, решительно перехватив жезл власти, заявила, что от помощи достойные и воспитанные женщины никогда не отказываются, но всю основную работу постараются выполнять они – верные подруги – самостоятельно. Затем она вежливо напомнила о существовании санэпидрежима в доме, где поселился новорожденный, четкости графика его кормлении, мытья, пеленания, об отдыхе утомленной матери и тому подобное.
Сабрина как раз была склонна побалагурить с мужчинами, оказывавшими такие активные знаки внимания ее персоне. Опрятное выражение – «будем дружить домами» приятно щекотало ухо, тешило душу намеком на уверенность, что недавно состоявшаяся мать не останется одинокой. Но Муза действовала в лучших традициях старших сестер немецких частных клиник: мужики быстро почувствовали себя сиволапыми питекантропами, им стало абсолютно ясно, что «граница на крепком замке», а «пьянство – вредный порок», если не говорить больше. Да и, вообще, в цивилизованном обществе самцы потребляются только в умеренных дозах и, в лучшем случае, в виде конвертированной валюты. Все элегантно раскланялись и помещение скромной квартирки, всосав через форточки свежий воздух, выдавило из себя никому не нужную патогенную микрофлору.
Выйдя на лестничную площадку, первым очнулся Магазанник, он освятил свою позицию немногословным заявлением:
– Круто, однако, с нами обошлись, но по справедливости; полагаю, что нам необходимо радоваться тому, что Муза с Сабриной – такой крепко спаянный «коллектив»!
Феликс промычал что-то похожее на перебор междометий:
– Да, да! Ничего себе! В самом деле, быть может, приятно.
Верещагин, обладая отменными внешними данными, как ему казалось, был удивлен, что его чары не поразили объект пристального внимания – Сабрину. А то, что Муза его отошьет самым решительным образом, не вызывало сомнения. Ее-то он знал давно и очень хорошо. Сабрина почему-то была одинаково вежлива со всеми мужчинами, даже, пожалуй, как показалось Верещагину, с наибольшим вниманием она выслушивала Магазанника. Во всяком случае, к Аркадию Натановичу она обращалась более доверительно, видимо, как к старому знакомому, уже успевшему сыграть не последнюю роль в ее судьбе. Феликс, словно по негласной договоренности, успел надеть «кандалы» зависимости от Музы. Он по собственной воле, без принуждения настойчиво шел к тому, чтобы вручить себя, вместе со всеми потрохами, строгой повелительнице – Музе. Не понятно было только – а каково, собственно, ее желание?
Верещагина явно обошли вниманием. Он это чувствовал всеми фибрами горячей души, распахнутой, как и у многих заурядных кобелей, навстречу светлому чувству. А был он крайне самолюбивым в отношениях с женщинами. Он верил в свою неотразимость, но как-то странно подбирал себе партнерш. Он женился уже четырежды и каждый раз в супружество вляпывался, как воробей в лепеху коровьего дерьма. Как-то Сергеев, по поводу его очередного развода и желания вступить в новый «счастливый брак», рассказал Олегу старую байку про того самого воробушка, который, изголодавшись и истосковавшись по теплому гнезду, замерз налету в зимнюю стужу и упал с небольшой высоты в свежую, теплую коровью лепеху. Казалось бы, надо радоваться удаче, но воробей отогревшись, зачирикал. Мимо пробегала лиса: естественно, она моментально отреагировала на бодрое пение птахи – вытащила из тепла и сожрала. Мораль проста: «если уж попал в говно, то не чирикай»!
Психоаналитики из морга подвергали искус и несчастье Олега всестороннему анализу. Был выявлен слабый пунктик, камень преткновения, с позволения сказать, locus minoris resistentiae. Верещагин, в действительности, был обделен женским вниманием в силу организационных ошибок – он сам себя подписал на персистентный «вязкий брак», напрочь обрубавший реальные возможности к свободному полету. Можно было удивляться тому, как очередная жена-психопатка не обрубила ему, наконец, самый дорогой «конец»! Порой на Олега было больно смотреть: маска печали не сходила с лица, он выглядел хуже, чем молодой красивый олень, у которого есть все – ветвистые рога, бойкие копыта, другое оружие. Но именно двуногая, противоположнополая судьба никак не давала ему, сперва, словно по команде «шпаги наголо!», решительно оголить, а затем вложить в подходящие ножны «верный клинок». Когда долго ждешь такой команды, все время держа руку на эфесе шпаги, конечно, возникают нервные сшибки. Хуже, если команда подана, но нет достойного фантома для нанесения удара – тогда руку сводит судорога. Так рождается невроз!
Некоторая неприятная симптоматика, связанная со сложностями реализации природной специфической потенции, уже начинала скрестись в паховой области. Психоаналитикам из морга приходилось изощряться – настойчиво искать средства медицинского характера. Нервная система Олега имела такую конструкцию, что ему был необходим некий психологический допинг. Таким допингом и, вместе с тем, явным крючком, на который насаживают мужскую особь (тестис, простату, печень и так далее), было видимое очарование его персоной. Такими демонстрациями мастерски владеют развитые женщины, мечтающие выйти замуж. Хитрые сучки, быстро раскусив Олежека, не тратя сил, просто открывали пошире рот, изображая почти дебильный восторг, очарование, полнейшую податливость и покорность – и он был готов! Казалось, очумевшие от любви дамы предлагают себя в качестве пеньки для витья веревок. Но это была только премедикация. Затем,.. именно Олега вводили в полный наркоз и в таком состоянии начинали вить из него самого веревки – крепкие, основательные, шикарные, разноцветные.
Финал был обычен и прост, как ум сварливой женщины: когда основательная пребенда (доход, имущество), как в католической церкви, были достаточными, пропадало женское обаяние и таяло очарование. Наружу вылезал примитивный персистор, то есть криогенный элемент с двумя устойчивыми состояниями, применяемый в вычислительной технике в качестве памяти. Команды были сугубо двоичными – неси, давай! Ему, уже, в общем-то, зрелому мужику, никак не удавалось понять простую истину: браки совершаются на небесах, то есть на искреннюю любовь необходимо благословение Бога. Ясно, что только подделка дается бесплатно (как сыр в мышеловке) и без благословения – просто подойди к любой помойке и выбирай среди огрызков и отходов себе пару.
Сабрина не очаровалась Олежеком, и он завял, притух, как говорится. Однако здравый смысл и дружеская солидарность проснулись в нем на лестничной клетке, и Зевс молвил:
– Да, очень интеллигентно и со вкусом нас отшили! Но только таких женщин и стоит уважать.
Верещагин еще по наущению Сергеева прочно спаялся с новыми работодателями, между ними установились доверительные отношения: Олег обладал бесспорно позитивными качествами – честностью, порядочностью, умением трудиться самозабвенно до полного изнеможения. Он был предприимчив и неутомим в поисках совершенства на любом поприще – будь то спорт, наука или предпринимательство. Но в женском вопросе, как не крути, он был, безусловно, отпетым мудозвоном. Как-то наглядевшись на Танталовы муки своего друга, Сергеев изобрел для него маленький стишок, произнесенный по случаю его очередной женитьбы с искренним соболезнованием:

Сердечные боли
Приходят от горя.
Нет объяснений иных.
Ты счастья глоток
Вырываешь у горя,
Но боль настигает
Тебя и других!

Почему-то его новая избранница – очередная толстозадая тюха (это был еще один объект преткновения!), решила воспринять этот стих, как свидетельство ее особой положительной роли в жизни Верещагина. Она решила, что здесь таится намек на ее мессианскую задачу, которую она вместе с Олежеком будет решать, лежа на диване. Сергеев, поняв, что камень, запущенный из поэтической пращи, попал не в голову новой подруги Олега, а в зад какому-то горемычно тупому существу, преподнес по случаю новое творение, надеясь на просветление означенной особы (Очарование):

Как хорошо с тобою мне
Лежать ничком, лицом в говне.
На все имея острый взгляд,
Люби не курв, не всех подряд.
Забудешь скоро ты меня:
Нет, милый, дыма без огня!

Нет слов, метафора здесь заложена была сложная, да и понять было трудно с лета: где зеркало, кто прорицатель, где фантом, что, собственно, есть текст, а что подтекст? Но суженая-ряженая решила, что стихотворение – акт превентивно-воспитательный, а посему аплодировала ему, радуясь как дошкольник, впервые попавший на новогоднюю елку.
Слава Богу, что все спорные мысли и святые мужские терзания остались за железными дверями квартиры Сабрины. Внутри же помещения, у женщин, кипела бурная деятельность – подмывание, кормление, гуление, пеленание.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42