А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Это единственное, что мать сделала. Его зовут Астерион.
При упоминании о матери Ариадна бросила взгляд на младенца. Эти роды вряд ли были легкими, хотя Пасифая и родила до того восьмерых.
— Как царица? — спросила она. — Роды, должно быть, были трудными?
— Детей у нее больше не будет, — опустила глаза федра, — Но она выжила.
Холодок пробежал по спине Ариадны. Могла ли Федра желать матери смерти?.. Но когда сестра подняла взгляд, в нем не было злобы. Ариадна вздохнула с облегчением.
Федра разразилась слезами.
— Это нечестно. Если с мамой все в порядке — пусть сама и возится со своим «божонком». А я не могу!
— Не говори ерунды. Судя по тому, что говорили наши старшие сестры, царица никогда не смотрит за своими детьми. Пока она не вышла замуж, делом Эвриалы было надзирать за служанками, ходившими за младшими детьми, потом за младшими смотрела Прокрис. Я теперь — жрица Диониса, так что пришел твой черед.
— Я не могу. — Федра обхватила себя руками и содрогнулась.
Ариадна крепко обняла сестру.
— Ну, успокойся же, успокойся. Я знаю: месячные уже пришли к тебе. Ты теперь женщина. Это всего лишь очень уродливый младенец. Ты же видела, он ничего мне не сделал. Он ведет себя, как любой ребенок. Подумай, что сотворит Посейдон, если его сын не выживет. Ты рискнешь причинить вред Астериону, зная, что тогда Посейдон разорвет Крит на куски?
— Я не женщина, есть у меня месячные или нет, — рыдала Федра. — Я всего только маленькая девочка. Служанки меня совершенно не слушаются. Ты же сама видела, как они сбежали.
Ариадна бросила взгляд на съежившихся женщин.
— Если не сбежишь ты — не сбегут и они. А если все же сбегут — пожалуешься царице, и она с ними разберется. Когда двух-трех запорют до смерти, другие начнут слушаться. — Слова ее были совершеннейшей правдой. Но кое-кто из этих женщин прислуживал еще ей — и Ариадне вовсе не хотелось, чтобы их забивали до смерти. Она вздохнула.
— Я хочу помочь вам нянчить Астериона, но сперва мне надо дать наставления жрецам и жрицам — что делать с дарами и насчет еще кое-каких храмовых дел. Я вернусь, как только смогу. Пока пусть Астерион спит. Когда проснется — покормите его, как кормила я, и если понадобится — вымойте.
Она быстро вышла, провожаемая довольным посапыванием ребенка и неприязненными взглядами женщин. Ариадна надеялась, что, называя его по имени, она сделала младенца в их глазах более подобным человеку. Страшно подумать — Федра прибежала к ней в надежде, что она убьет беспомощное дитя! Спускаясь по лестницам и проходя коридорами, что выводили из дворца, Ариадна еще раз все обдумала — и, поднимаясь на Гипсовую Гору, уже почти улыбалась.
«А я ведь не умнее их», — думала Ариадна. Теперь, когда не нужно было убегать от собственного страха, она шла медленнее. Как и сказала Федра, несмотря на месячные, сестра все еще оставалась почти ребенком, в основном потому, что была самой младшей и очень мало за что отвечала. Скорее всего Астерион для нее что-то вроде куклы.
В те дни, когда Ариадна еще не знала, что ей никогда не сидеть меж священных рогов и не толковать бычьих танцев, в далеком детстве, она играла в жрицу Змеиной Богини. Ей вспомнилось, как она пронзала куклу игрушечными рогами, изображая ужас и восторг гибели в танце. Без малейшего колебания она приносила куклу в жертву. Вырастая на попечении Федры, Астерион будет становиться для нее все более настоящим, и она научится любить его.
— Его никто не научится любить, — услышала она.
Ариадна вскинула голову, на миг перестав дышать от потрясения, споткнулась и едва не расшибла плечо о дверной проем: она как раз входила в свои покои. Дионис стоял прямо за дверью, и Ариадна подумала, что никогда не видела его в худшем состоянии. Лицо его избороздили морщины, оно было бледным и все покрыто мелкими бурыми пятнышками; туника была замарана и местами влажна, и Ариадна поняла, что это — кровь. Еще больше крови было на его руках, ногти почернели от нее, засохшие потеки змеились по плечам и ногам.
Делая вид, что не замечает этого, Ариадна воскликнула:
— Ты долго ждал, господин? Мне так жаль...
— Я вообще не ждал, — усмехнулся Дионис. — Я был с тобой с первого твоего вскрика о помощи. Когда ты только увидела быкоголового. Ты позвала — я пришел.
Он был совершенно бесстрастен, синие глаза смотрели на нее — но как будто бы мимо.
— Я звала на помощь?.. — прошептала Ариадна — но тут же вспомнила ужасающее потрясение и едва осознаваемую мольбу, что заняла ее мысли в тот миг, прогнав прочь все другие... — Как это — ты пришел, а я не увидела? — добавила она.
— Я могу быть невидим, если захочу. Тебе это известно. Почему ты меня не увидела — не важно. Важно то, Ариадна, что ты ошибаешься. Этот ребенок принесет смерть и скорбь твоей семье, бесчестие и позор — твоему народу. И еще — Посейдону наплевать на него. Он о нем не знает и не хочет знать. Если он умрет — Посейдон решит, что заклинание не сработало, и удовлетворится наставлением рогов Миносу и тем, что по его воле царица произвела на свет чудище. А потом, если его снова не оскорбят, забудет об этом. Но если не забудет — обвинения падут на меня.
До этих последних его слов Ариадна молчала — но тут не выдержала.
— Что значит — обвинения падут на тебя? — побледнев от страха, спросила она.
— Дитя должно умереть, и ты сможешь объяснить это моим пророчеством.
— Нет! — вскрикнула Ариадна, и слезы вновь покатились по ее щекам. — Он же маленький и беспомощный. Он так боролся за жизнь, все кричал и кричал, когда никто не желал помочь ему, — любой другой ребенок давно бы сдался. Почему ты говоришь, что он принесет смерть и скорбь? Он сильный, да — но как может младенец учинить столько бед?
Дионис взглянул на нее в упор.
— Избранница, ты рассуждаешь, как дура. Младенец не остается младенцем навек. Он растет. А этот вырастет в такую чудовищную тварь...
— Нет, нет! Во всем виновата я. Я не пророчица. Я просто хотела удержать тебя рядом, вот и рассказала историю про быка с человеческой головой. А это — не бык с человеческой головой. Это младенец, маленькое беспомощное создание. Он уродлив, но вреда от него никакого.
Дионис покачал головой.
— Хочешь ты того или нет, но ты — истинная пророчица. Я уверен в этом потому, что боль от Видений покинула меня, когда ты истолковала их.
— Это не так. Я знаю, что сделала. Я свалила на маленького мальчика, и без того уродливого, весь ужас, который почувствовала, когда поняла, что мать собирается предать отца и переспать с Посейдоном — только лишь потому, что ты пришел на мой Призыв. Я не причиню больше вреда малышу Астериону, я и так навредила ему — когда вынудила всех чураться его, как проклятия.
— В чем больше вреда — убить его сразу, без боли и страха, или позволить ему жить и понимать, что он такое?
Жить — и видеть в глазах всех лишь ужас и отвращение... Я покажу тебе, как прикоснуться к телу, чтобы оборвать жизнь. Младенец ничего не почувствует. Он будет спокоен.
— Нет! Я баюкала его. Я носила его на руках. Я купала и кормила его. Я?.. Я оборву младенческую жизнь?.. Никогда!
— Послушай меня. Этот... эта тварь должна умереть, как должен был умереть бык из моря. Если не хочешь сделать этого ради самого ребенка — сделай ради блага своего народа. Сейчас он еще не чудовище — лишь, как ты говоришь, урод, — но чудовищем он станет. Царь Минос и царица Пасифая не смирятся со своим позором. Они нарекут его богом и используют, чтобы изгнать тех, кого они зовут младшими богами, — и тем навлекут позор и несчастья на себя и народ Крита.
Глаза Ариадны расширились, а лицо побледнело так, что казалось серым.
— Ты сделаешь меня убийцей невинного ребенка для того лишь, чтобы народ продолжал поклоняться тебе? — Она отшатнулась. — Мне все равно, станут ли приносить дары в твой храм, все равно, будут ли плодоносить виноградники Крита, — если для этого я должна запятнать себя братоубийством. Как стану я жить после этого, Дионис? Как смогу я жить, убив беспомощное дитя?
Губы Диониса сжались.
— Смертная дура! Что такое одна жизнь для ваших копошащихся ульев? — Он сурово, в упор взглянул на Ариадну и взревел: — Взгляни на меня! Я едва не утонул в крови во время кормления земли в дни поворота года. Неужто ты всегда обманывалась, почитая меня не за то, что я есть? Неужто не понимала, как становятся плодоносными большинство виноградников?.. Зверь должен умереть — раньше или позже. Я только пытался избавить тебя — и Астериона — от боли. — Он в сердцах махнул рукой, и на лице его проступили неприязнь и презрение. — Ладно. Я все сделаю сам. Каплей крови больше — подумаешь!
— Нет! — Ариадна со вскинутыми руками преградила ему путь, хоть и знала, что он может отшвырнуть ее простым щелчком. — Я не стану поклоняться богу, который убивает младенцев, дабы упрочить собственную власть! Лиши меня разума! Обрати мою руку против меня самой! Призови моих слуг, жриц и жрецов. Сделай безумными их — и пускай они разорвут меня! Все лучше, чем жить, зная, что бог мой предал меня, что тот, кого я любила, взял беспомощную, невинную жизнь ради собственной выгоды. Бог, что льет детскую кровь, не дождется от меня ни почитания, ни уважения.
Долгий миг Дионис молча смотрел на нее — а потом исчез.
Глава 9
Ариадна задохнулась от ужаса и заторопилась назад во дворец. Однако Дионис не явился туда раньше нее и не совершил убийства. Астерион по-прежнему крепко спал в колыбельке и тихонько всхрапывал при каждом вдохе. Когда Ариадна увидела, что ребенок жив, ей вдруг стало плохо. Она скорчилась на полу, спрятала лицо в ладонях и безудержно зарыдала. Она поняла, что натворила. Дионис ушел — и не придет больше.
Чувствуя себя несчастной, она проводила с Астерионом куда больше времени, чем тому требовалось. Он не доставлял особых хлопот — не считая частых и обильных кормлений. Сытый и чистый, он большею частью спал или лежал, тихонько вертя руками и внимательно разглядывая их большими выкаченными глазами. Он был куда сильнее, чем любой другой младенец, которого когда-либо приходилось видеть служанкам и рос не по дням, а по часам — но во всем остальном ничем не отличался от обычных детей.
Спустя месяц со дня рождения Астериона служанки и Федра перестали бояться его, а Федре, похоже, он даже начинал нравиться. Пасифая зашла на второй декаде — все еще бледная от потери крови, она опиралась на служанку. Ариадна укрылась в тени и наблюдала — но мать не отшатнулась в ужасе при виде головы бычка, которую теперь уже нельзя было спутать ни с чем. То, как Астерион выглядит, явно обрадовало ее.
На Ариадну она взглянула лишь раз, и углы ее рта приподнялись в победной улыбке.
— Смотрите, чтобы новому богу не было никакого урона, — произнесла она, легко касаясь выпуклостей надо лбом малыша — там, к ужасу Ариадны, уже проклюнулись острые кончики рогов. — Скоро все увидят, какая честь оказана Кноссу.
У Ариадны в последние дни было так тяжело на душе, что она совсем позабыла о сказанных ей словах Диониса. Ее мать намерена показать Астериона знати, а возможно, и черни Крита и объявить его новым богом. Навлечет ли это на остров кару других богов? Не ошиблась ли она, спасая Астериона, если цена за это будет столь высока? Ариадна вынула ребенка из колыбельки, и он, тихонько кряхтя, потерся мордочкой о ее плечо.
Еще до того, как год повернул на весну, Астерион так вырос и стал таким сильным, что уже не нуждался, чтобы его поддерживали во время кормления. И молоко его больше на насыщало: он тянулся к тому, что ест Ариадна, и она, видя, что у него уже прорезались зубки, стала давать ему пробовать разную еду. Он не отказывался ни от чего — но охотнее всего ел мясо.
Теперь ему можно было просто подкладывать подушки и давать твердую пищу — и Федра начала сама возиться с ним: кормила, трясла перед ним погремушками и даже играла, пряча лицо за руками. Астерион хохотал. Ариадна вернулась в святилище. Декаду она мучилась сомнениями — а потом собралась с духом, наполнила золотую чашу темным вином и Позвала. Поверхность вина дрогнула, а потом Ариадна увидела золотые волосы и синие глаза. Но вздох облегчения замер на ее губах: то был не Дионис.
— Ты — жрица Кносса, — сказал незнакомец. — Чего ты хочешь?
— По воле моего господина я Зову, чтобы напомнить: завтра первый день весны, в который он обещал прийти к алтарю.
— Бог не приходит к отвергшим его алтарям.
— Но ребенок жив! — вскричала Ариадна, и из глаз ее хлынули слезы. — Я не отвергала его. И потом — он ведь обещал прийти и вместе со мной благословить цветение виноградников!
— Благослови их сама, как благословляла лозы — ты, ставящая условия своего служения. Бог всегда прав. Это твои слова.
Слезы закапали в вино. Образ расплылся и исчез. Ариадна, рыдая, опустила чашу.
На следующий день она безупречно провела обряд — но хотя образ Диониса и мелькнул в чаше, он тут же пропал, и никто не появился перед фреской. Ариадна разделась и легла на алтарь. Спустя несколько мгновении жрицы, чьи лица вытянулись от разочарования, подняли и одели ее. Отсалютовав изображению на фреске, Ариадна начала завершающий обряд. И лишь тут заметила, что никто из ее семьи не пришел в святилище. Да и вообще народа перед алтарем собралось очень мало.
Это почти не удивило ее — учитывая то, как явно выказал Дионис свою немилость. Ей было все равно — если бы не одиночество. Не с кем было поговорить, посмеяться, некого кормить хлебом, маслинами и сыром, никто не морщил нос, пробуя вино, и не дразнил ее. Ариадна опустилась на колени перед креслом, положила голову на сиденье и разрыдалась.
А потом у нее не осталось слез, и колени разболелись так, что пришлось сменить позу и сесть рядом с креслом. Ариадне смутно думалось о долге, который должно исполнить. Это чувство ответственности говорило ей, что за окном разгорается день, затем — что близятся сумерки и грядет ночь. Когда совсем стемнело, Ариадна поднялась — так же неуклюже, как куклы, что делал Дедал, сняла расшитый золоченый лиф и тяжелую юбку-колокол и переоделась в простое платье.
С решительным видом, глядя прямо перед собой и заставляя себя ровно дышать, несмотря на судороги, что терзали ее горло и легкие, Ариадна сняла со стены палку с крюком для лоз и вышла на улицу. Во дворе святилища она подняла взгляд к усыпанному звездами небу.
— Помоги мне, — прошептала она. — О Мать, помоги мне!
Нежное тепло окутало ее; легкий ветерок шевельнул волосы. Ариадна сжала посох, пожелала, чтобы он вспыхнул — и он вспыхнул. Удивленная настолько, что даже почти перестала чувствовать боль, Ариадна сначала пошла, а потом и побежала через виноградники — точно так же, как раньше бежала с Дионисом.
Ариадна ощущала Силу, которая наполняла ее и которую она тратила, благословляя юные кисти. Она была бесконечно благодарна Матери за поддержку — но помощь эта не могла заменить сжимающей ее руку ладони, смеха, звенящего в воздухе... Девушка была счастлива, что может даровать плодородие виноградникам Кносса, — но глубокая радость, счастье любить и быть любимой ушли от нее.
Как и в прошлое равноденствие и солнцестояние, жрицы перед уходом оставили на столике рядом с Дионисовым креслом поднос, но Ариадна хотя и не помнила, когда последний раз ела, лишь погрузила поднос в стазис. Это ничего ей не стоило, она только что не звенела, переполненная Силой, но теперь это не имело для нее ни смысла, ни значения. Она хотела только забвения.
И она получила его — едва улеглась в постель. Правда, надолго забыться ей не удалось — ее вернула к действительности (и к осознанию утраты) Федра, которая влетела в спальню и принялась бешено трясти сестру.
— Идем! — кричала Федра. — Скорее!! Астерион свихнулся! Он визжит, ревет и кидается на всех, кто приблизится!..
Виновник ее потерь. Ариадну так и подмывало повернуться к сестре спиной и сказать, куда именно она может пойти вместе со своим Астерионом, но слова Федры так поразили ее — Астерион, если не считать мгновений, когда просил есть, был ребенком донельзя спокойным, — что она не удержалась от вопроса: отчего он пришел в ярость?
— Мать! — выпалила Федра. — Она выставила его напоказ перед целой толпищей, ну и все, разумеется, завопили от радости — а малыш, сама понимаешь, перепугался до безумия. А потом, вместо того чтобы вернуть его в знакомую люльку к знакомым нянькам, она отнесла его в новый покой рядом со своим собственным — а там огромная вызолоченная кровать, и он, бедняжка, хоть и большой, совсем в ней потерялся, да еще приставила к нему «опекунов» из знати, которые понятия не имеют, как его успокаивать — не говоря уж о том, чтобы кормить. А потом она просто ушла — как всегда — и оставила его с этими дурнями.
— Бедняжка Астерион, — вздохнула Ариадна, вылезая из постели и протягивая руку к свежему платью, которое было приготовлено для нее. — Но с чего же он все-таки взъярился?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44