А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Ты оскорбил Диониса.
— Диониса?.. — Теперь голос Миноса зазвучал неуверенно.
— Он пришел благословить виноградники, как обещал. И узнал, какой прием был оказан его Устам. Только благодаря моим мольбам Кносс не превращен в кровавые развалины. Дионис — бог не из терпеливых.
Минос облизнул губы.
— Ты знаешь свою мать. Что я мог сделать? И что — могу?..
Ничего, подумала Ариадна. И все же первым согрешил он — оставив быка из моря себе. Если Пасифая носит то, что носит, по воле Посейдона, то перечить Колебателю Земли — значит навлечь на Крит беды куда худшие, чем трагедия одной семьи. Посейдон может разорвать остров на куски, погрузить его в море. Одновременно Ариадне вспомнился горький вопрос отца, вечно ли им быть зерном меж жерновов воли Посейдона и гнева Диониса. Посейдон не передумает, но Дионис больше не сердится, и долг его Уст — объявить правду.
Ариадна покачала головой.
— Наказание, постигшее вас, не имеет ничего общего с Видением господина моего Диониса. Предостережение было послано вам как его милость, чтобы, если такое возможно, спасти вас от гибели. Вы не вняли ему — и будете страдать, но не от руки Диониса и не по его воле. Мой бог Дионис лишил благословения виноградники Кносса не потому, что твоя жена пожелала выносить проклятие Посейдона, и не потому, что ты не принес в жертву быка из моря. Твои виноградники обойдены, потому что царица Пасифая осмеяла его Видение и угрожала Устам, которые изрекли его.
Минос прищурился. Ариадна знала, что он злится, и жалела его, понимая, как неприятно получать выговор от собственной дочери, к тому же совсем малышки в его глазах. Но сочувствие ее было недолгим; Ариадна испугалась, когда брови отца приподнялись, а губы искривились в злой усмешке.
— Так Дионис не станет ссориться с Посейдоном.
На какой-то миг Ариадна застыла — от потрясения. Так истолковать ее попытку успокоить его! А потом в ней пробудилась женщина, что жила внутри нее.
— Ссориться из-за какого-то проклятия, наложенного на глупцов-смертных? — Она засмеялась, и голос ее был как будто чужим. — Ты был моим отцом до того, как отдал ему, — только потому Дионис и решил предостеречь тебя. Но сомневаюсь, что его взволнует, если на тебя обрушится хоть десяток проклятий.
Сомнение вспыхнуло в глазах Миноса — он вспомнил свои умирающие лозы среди цветущих земель. Не сказать, чтобы ему так уж верилось, что Пасифая носит проклятие — если, разумеется, забыть о том, что бог наставил ему рога, — но коль скоро Дионис не требует больше, чтобы она вытравила плод, небольшое унижение — вполне приемлемая плата за возрождение лоз.
А потому, когда Ариадна уже поворачивалась, чтобы уйти, он окликнул ее — и снова поднес кулак ко лбу.
— Отныне и впредь, — проговорил он, — Уста Диониса ожидает в Кносском дворце привет и почет. Я удваиваю традиционные дары этому храму. И униженно молю снять проклятие с моих лоз, дабы ничто не возмущало мира в царстве моем.
Голос его был вкрадчив, лицо застыло. Сердце Ариадны подпрыгнуло в груди. Она видела это лицо и слышала этот голос, когда отец выторговывал льготы у египетского фараона и царей Греции. За его смирением стоит расчет. Она только испортила все. Ей не удалось убедить Миноса, что плод чрева Пасифаи — проклятие. Скорее она сделала Посейдонов «дар» желаннее для него — ведь, может быть, с его помощью Минос сможет держать в руках свой народ, несмотря на неприязнь Диониса.
Достаточно ли серьезен этот повод, чтобы послать Призыв? В тишине личных покоев Ариадна смотрела на кресло бога — и размышляла. Должна ли она рассказывать о тех планах, что как ей показалось, лелеет ее отец? А вдруг Дионис, чтобы показать свою силу, уничтожит то, что зреет в чреве Пасифаи? Спокойно ли снесет это Посейдон? Рискнет ли помериться силой с Дионисом, зная, что безумие последнего может пасть на него? Или изберет более легкий путь, обвинив во всем народ Крита и разорвав остров на куски, как уже делал прежде?

Часть II
АСТЕРИОН
Глава 8
Никто не любит признаваться в собственных серьезных ошибках или становиться причиной катастрофы. Ариадна не хотела говорить Дионису, что никто из ее родных не внял Видению, что мать пожелала выносить вложенное в ее чрево Посейдоном и отец согласился на это. Она решила не Призывать его, пока не найдет причин, которые убедили бы его не наказывать больше ее семью, — но искала она втуне, и в конце концов ранним утром бог появился у ее постели без всякого Призыва.
Вид его был ужасен: кожа бледная, почти серая с зеленоватым отливом, губы запеклись, веки набухли, глаза обведены синеватыми кругами, под ними — похожие на синяки мешки... Ариадна испугалась бы, если бы не видела подобного раньше — примерно так выглядели ее братья, когда им случалось предаваться слишком бурному веселью в компании амфор с вином и женщин для утех. Но разве может бог страдать похмельем — и разве может вожделение истощить его?
Отогнав эту мысль подальше, Ариадна села и протянула руку.
— Чем могу я служить тебе, господин?
Дионис так вцепился в ее руку, что Ариадне пришлось закусить губу, чтобы не вскрикнуть. Увидев это, он ослабил хватку.
— Я просто хотел убедиться, что ты здесь, что благословение виноградников Крита не пригрезилось мне... — Он глубоко вздохнул и выдавил улыбку. — Ну вот, я повидал тебя — и могу уйти.
— Нет, не уходи так скоро, господин бог мой! — Ариадна вылезла из постели, подошла поближе к нему — и глаза ее широко раскрылись: одежда на Дионисе была измарана и изодрана, и в прорехах зияло грязное, расцарапанное в кровь тело. — Ты весь в пыли и устал. Позволь, я приготовлю для тебя купальню... — Она осеклась, подумав, стоит ли упоминать о том, что он весь в порезах, царапинах и потеках крови. Разве могут боги быть ранены и истекать кровью, как простые смертные?
— И?.. — Он улыбнулся, и при этом куда более живо, чем до того.
— И найду какое-нибудь притирание для твоих ран, — набравшись смелости, договорила Ариадна.
Он колебался, глядя на нее пустым немигающим взглядом, потом проронил:
— Да.
— Тогда приляг, господин, — предложила она, подталкивая его к постели, но с удивлением заметила, что он упирается, и добавила: — Пока я все приготовлю.
Отвернувшись, она потянулась к брошенному на креслу платью, а когда вновь повернулась — он уже лег, с долгим удовлетворенным вздохом вытянулся и прикрыл глаза прежде, чем Ариадна вышла. Так что она не очень торопилась, когда будила слуг, чтобы нагреть и принести воду, и когда велела жрицам убедиться, что в кладовой и на кухне есть, чем утолить божественный голод.
Когда все занялись делом, Ариадна тихонько прошла к полкам, где хранились лекарства, и взяла горшочек бальзама для ран. Она спрятала его в складках платья и вернулась в спальню. Что бы сама она ни думала о богах, которые едят хлеб и сыр и могут оцарапаться о колючки или получить синяк, споткнувшись о камень, — она не хотела порождать те же сомнения в других.
Как она и надеялась, Дионис спал, шумно всхрапывая и свернувшись, словно замерз... или пытался от чего-то укрыться. Ариадна поставила запечатанный горшочек поглубже на полку, где его нелегко будет разглядеть, а потом прикрыла бога покрывалом. Он был так красив — даже изможденный и грязный, — что, будь ее воля, она так и простояла бы всю жизнь, любуясь им, но он вдруг пошевелился, пытаясь перевернуться, и Ариадна, вняв предупреждению, вышла и закрыла за собой дверь.
Постояв немного, она отправилась сказать слугам, чтобы наполняли бассейн только холодной водой, а горячую держали на маленьком огне, пока не понадобится. Потом, припомнив вдруг, каким изможденным было лицо Диониса, помчалась на кухню: попросить повара приготовить отвар, которым она пользовала в подобных случаях своих братьев.
Повар выбранил ее за то, что она пришла сама — верховная жрица должна отправлять по делам слуг, а не носиться всюду, как девчонка на посылках, — но питье приготовил без проволочек. Ариадна постаралась поточнее запомнить, что и как он делает, чтобы суметь в случае нужды приготовить напиток самой.
Возвращаясь, она совсем запыхалась, не столько от спешки, сколько от беспокойства — но все было в порядке, и она отнесла отвар в спальню, пристроив его на полке рядом с бальзамом. А после задумалась. Что толку прятать мазь, если полуобнаженный Дионис открыт всем взорам? Но он слишком большой, чтобы она могла одеть его в жреческий хитон. У Ариадны ушло пол-утра, чтобы соорудить более или менее приличное одеяние из ткани, выбранной ею для себя, — но когда она закончила, Дионис еще спал. В конце концов Ариадна поела одна и велела Хайне, чтобы днем еду подали еще раз. Наконец она начала подумывать, что ей тоже стоит чем-нибудь заняться, — и тут из спальни донесся голос Диониса. Сперва — во всяком случае, после того, как отвар подействовал — приготовления Ариадны, а она собиралась сама таскать горячую воду, чтобы слуги не увидели бога исцарапанным и в синяках, весьма позабавили Диониса. Потом он начал бросать на нее косые взгляды, и ко времени, когда, закончив есть, откинулся в кресле с кубком вина в руке, смотрел на нее уже так пристально, что девушку охватила дрожь. Заметив это, Дионис поманил ее — она подошла и села у его ног.
— Итак, ты размышляешь, кто я, да?
— Ты мой господин и мой бог. — Ариадна опустила голову.
— Не важно, бог или нет? Ты ведь так думаешь?
— Ты мой господин и мой бог, — упрямо повторила Ариадна.
— Ты так говоришь потому, что боишься того, что я натворю, если ты усомнишься в моей божественности?
Она вскинула глаза и смело встретила его взгляд.
— Потому что я люблю тебя. Потому что ты был ко мне добрее всех в мире. Потому что... — Голос девушки слабел и угасал и вдруг внезапно окреп: — Потому что ты — живой. — Она снова опустила голову. — Мать тоже добра ко мне. Я чувствую Ее тепло. Она дает мне силу. Но... но Она... она вне пределов моего понимания, вне моей досягаемости. — Ариадна подняла взгляд. — Ты мой бог, Дионис, мой прекрасный бог.
Ясно — она знает, что он не бог. Дионис смотрел на вино в кубке, а не на хрупкую девочку у своих ног. Он знал, что скажут Зевс, Афина или Аполлон — что он должен убить ее, прежде чем она... Прежде чем она — что? Расскажет об этом всем? Чепуха. Разве не он сам сейчас смеялся над ней, выполняющей работу слуг, лишь бы только быть уверенной, что никто в храме не узнает, что бога может мучить похмелье, что он может быть ранен?
Она куда больше самого Диониса заботится о том, чтобы ни у кого не возникло сомнений в его божественности. И ей известна суть его Силы. Она ощущает ее даже тогда, когда Сила эта не направлена на нее — недаром же в день посвящения она умоляла его помиловать тех, в святилище. Нет, Ариадна никому не позволит даже помыслить о том, что ему можно бросить вызов — ради их же, смертных, собственной пользы.
Другая сторона ее знания более опасна. Если Ариадне известно, что он — не бог, не догадается ли она, что и другие маги-олимпийцы также лишены божественности? Уж они-то будут к ней не столь милосердны.
— Значит, я твой бог, потому что ты любишь меня — а как же те, кого ты не любишь? Посейдон, например?
Ариадна содрогнулась.
— Тот, кто живет на Крите, не спрашивает, кто такой Колебатель Земли. Думаю, задавать такой вопрос про других — еще менее разумно и куда более опасно. Но даже если они иные, чем Мать, они все равно имеют право властвовать над нами — ведь право это даровано им Ею, и они обладают Силой, чтобы удержать власть и пользоваться ею.
— Очень мудрое рассуждение. Еще мудрее будет не говорить об этом ни с кем.
Теперь Ариадна улыбнулась.
— А с кем мне говорить? Жрицы слишком богобоязненны и, правду сказать, слишком стары, чтобы интересоваться тем же, что и я; а ученики, что при храме недавно, — слишком малы.
— У тебя есть отец, мать, сестра, братья... — Голос Диониса смолк: он увидел ее лицо. И заметил, хотя глаза Ариадны и были опущены, что она отвела взгляд. — Ага, — сказал он, — значит, твоя семья вновь потревожила тебя? Полагаю, на сей раз речь шла о лишенных благословения лозах? — Оба вопроса прозвучали почти утвердительно.
— Сперва явился Главк — с претензиями, но быстро растерял весь свой гонор и удалился. Потом приходил отец. — Она помолчала. — Он удвоил свои приношения храму и обещал, что, когда я вновь приду во дворец как твои Уста, меня выслушают уважительно и без угроз. Он сказал, что, поскольку его лозы сохнут, тогда как все остальные наливаются силой, это дает основание равно черни и знати думать, что он не годится в цари, ибо не мил тебе, — и тем подрывает его власть. Он униженно молил тебя благословить его лозы.
Дионис вгляделся в нее чуть пристальнее обычного — и засмеялся.
— Тебе надо было поведать мне эту историю, когда я только вошел в твою спальню. А теперь я выспался и сыт — и могу разглядеть то, что стоит за словами. Ты сказала мне хорошее — так переходи к плохому.
Ариадна взглянула на него из-под своих длинных ресниц.
— Скажи я тебе все, когда ты только вошел, — ты понесся бы во дворец и залил его кровью. А это не то, чего я хочу, хотя мои родные давно уже — ничто для меня. Ты вот заговорил о тех, с кем я могла бы быть откровенной, — так вспомни: у меня нет ни матери, ни отца; я посвящена тебе. Я не беседую о сокровенном ни с кем — кроме, разумеется, тебя.
— Но ты же пытаешься защитить свою семью от меня...
— Не от тебя, господин. От Посейдона. Он склонил голову к плечу.
— Ты хочешь, чтобы я встал между ними и Посейдоном?
— Нет! Матерь упаси! Я только хочу, чтобы ты не натворил ничего, что оскорбило бы Посейдона.
— Зачем мне оскорблять Посейдона? Из всех олимпийцев он — последний, с кем я стал бы иметь дело. — Губы его скривились. — Да и со всеми остальными я почти не имею дел.
Ариадна молчала, опустив голову. Спустя какое-то время Дионис поставил кубок на стол. Тогда она подняла взгляд.
— Отец не пожелал избавиться от того, что носит Пасифая. Дионис пожал плечами.
— Он дурак, но мне-то что с того?
— По-моему, он намерен использовать то... того... чтобы уменьшить твое влияние на Крите. Быть может — и вообще изгнать тебя.
Слова вырвались из нее на едином дыхании, и Ариадна умолкла. Дионис расхохотался.
— И что? От этого пострадают только лозы Крита и его вино. Возможно, мне и жаль немного тех купцов и виноделов, что пострадали от моего прошлого пренебрежения. Но неужто ты думаешь, что этот островок — все мое царство? Мое царство — Египет и все земли к востоку и западу отсюда. Как по-твоему, сильно ли заботит меня Крит?.. — Он наклонился и пальцем приподнял за подбородок головку Ариадны, заглянув ей в глаза. — Здесь меня заботишь только ты, Избранница.
Она глубоко вздохнула, придвинулась и положила голову ему на колено.
— Тогда меня тоже ничего здесь не заботит. — Мгновением позже она вскинула умоляющий взор. — А ты расскажешь мне о тех, других землях, господин?
Дионис улыбнулся ее интересу.
— Расскажу с удовольствием, только, боюсь, знаю я немного. — Он улыбнулся еще шире. — Я ведь путешествую не для удовольствия, не для того, чтобы любоваться видами. Мне знакомы лишь храмы да виноградники... — На какое-то время он задумался. — А впрочем, нет. Возможно, кое-где я видел и кое-что еще... — Дионис коротко глянул на Ариадну и тряхнул головой. — Это только здесь, в Кноссе, я привязан к храму.
Ариадна ответила усмешкой:
— Из-за меня?
— Да.
— Тогда я вдвойне рада, что ты бываешь в других местах: во-первых, ты можешь рассказать мне о них, а во-вторых — это означает, что ни с одной жрицей тебе не бывает так хорошо, как со мной.
Он слегка щелкнул ее по носу.
— Не задирай его. Может, раньше мне просто не приходило в голову дружить со жрицами.
Хотя то, что он говорил раньше, и позволило Ариадне думать, что та, прежняя жрица, была ему и другом, и возлюбленной, девушка не собиралась обсуждать с ним этого. Она поймала его руку.
— Не надо, господин мой, не ищи других. Я не возгоржусь, обещаю. И буду такой, как ты пожелаешь. Только выскажи свою волю.
Дионис покачал головой, но когда Ариадна спросила почему, не ответил и спросил сам — хочет ли она послушать про другие страны. Она быстро, радостно закивала и устроилась поудобнее.
Это был дивный день — большая часть его прошла за беседой, после чего они бродили в храмовом саду, а потом — Дионис снова невидимкой — навестили ближние виноградники. Он ушел, когда над их головами появился Небесный Охотник, — исчез, не простясь, просто ладонь Ариадны, сжимавшая его руку, вдруг опустела. Она продолжала идти меж виноградных рядов — слегка опечаленная, но одновременно спокойная, поскольку знала, что он придет снова — и скоро.
И он приходил, порой похмельный, порой разозленный чем-то, чего не желал объяснять, порой просто усталый и мрачный. Где бы Она ни была, он возникал рядом — и Ариадна радовалась ему, и цветок ее сердца раскрывался и вытягивал лепестки навстречу ему.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44