А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Если то, о чем говорило его Видение, должно свершиться этой ночью — оно уже свершилось. Если же еще нет — она никак не сможет помешать Посейдону, вмешательство же Диониса способно только испортить все еще больше. Если он разозлит Посейдона, Коле-батель Земли может погрузить Крит на морское дно.
Ариадна побелела, когда он это сказал. Гнев Посейдона не раз сотрясал Крит, а однажды земля вспучилась — и остров едва не погиб. Чтобы успокоить ее, Дионис напомнил, что если Видение говорило о будущем, утром будет еще не поздно предупредить мать о том зле, которое неминуемо принесет ее замысел, — а если деяние уже свершилось, попытаться убедить ее вытравить плод. Ариадна с облегчением согласилась. Объяснения с матерью — не сахар, даже если происходят при свете дня; ночью же подобный разговор станет подобен кошмару.
Успокоив девушку и убедившись, что она заснула, Дионис вернулся на Олимп, где тоже отправился прямиком в постель — и обнаружил, что не может заснуть. «Ну что я за дурень, — сказал он себе. — Кноссцы сами творцы своих несчастий». Ничего, что может потрясти мир или как-то отразиться на Олимпе, они не сотворят, а его внутреннее чутье говорило, что Видениям, которые так мучили его, пришел конец. Толкования юной жрицы более не нужны ему. Но вместе с этой капризной мыслью пришло воспоминание о милом личике с похожими на сияющие черные жемчужины доверчивыми глазами. Кроме того, Дионис дал слово защищать ее, а он — единственный из олимпийцев — всегда держал слово. Даже самый беззаботный олимпиец всегда берег свои Уста. Дионис вздохнул и перестал спорить с собой. Утром он поищет Гермеса.
Ореховоглазого юного бога чуть старше его самого Дионис отыскал, когда тот любовался пекторалью столь прихотливой работы, что она могла выйти лишь из рук самого Гадеса. Дионис одобрительно — и понимающе — прищелкнул языком, и Гермес со смехом поднял взгляд.
— У кого ты ее раздобыл? — спросил Дионис.
— Я... хм... у Ареса, он собирался преподнести ее Афродите, ты представляешь? — Он усмехнулся и повертел пектораль, чтобы Дионис разглядел ее получше. — Я спас его от страшной ошибки. Подумай сам, что могло бы подойти ей меньше, чем это? Эта вещь для полногрудой темноглазой красавицы, а вовсе не для томной изнеженной Афродиты. У Ареса железные не только мышцы, но и мозги. Ты расскажешь ему?
— Я это когда-нибудь делал? Теперь уже щелкнул языком Гермес.
— Ну и зря, — с лукавым блеском в глазах заметил он. — Ты должен был сказать: «Не расскажу, если ты сделаешь то, о чем я попрошу». Тогда тебе не пришлось бы угощать меня вином или еще как-то расплачиваться.
Дионис почесал нос.
— Вина у меня полно, а ты и сам не стал бы пользоваться угрозой, чтобы заручиться помощью друга. Ты очень любишь злить наших старших — и что? — Он засмеялся, но как-то невесело. — Мне-то не нужно ни задевать, ни поддразнивать их — они злятся просто потому, что я есть. Но ты, Гермес, когда-нибудь зайдешь слишком далеко.
Не то чтобы Гермес боялся Диониса — он мог достаточно быстро исчезнуть, чтобы не заразиться безумием или не пострадать от уже обезумевших, — но вызывать дикий гнев своего друга-мага ему все же не хотелось. Его это почти не задевало, но другие частенько страдали от этого — а Дионис потом ходил потерянный и с виноватым видом. Совершенно не боясь его, Гермес жалел Диониса за неумение владеть собой.
— Она ведь не твоя, — Гермес опустил пектораль, — так что сердиться тебе не на что. — Он попробовал вспомнить, чем мог провиниться перед другом, но не нашел ничего и прямо спросил: — Я чем-то задел тебя?
— Нет, что ты. — Дионис покачал головой. — И в Видениях моих тебя не было. Просто порой я боюсь за тебя. — На губы его легла невеселая усмешка. — Не так уж много тех, кто по своей воле разговаривает со мной, — а значит, я не могу позволить себе потерять ни единого. Но сейчас я пришел не просто так. Ответь, можно ли наложить заклинание переноса на человека?
— Разумеется — если у этого человека достаточно силы, чтобы его поддерживать.
— У меня силы достаточно.
— У тебя — само собой. Но ты сказал — человек. — Брови Гермеса изящно приподнялись. — Ты что — начал Видеть себя смертным?
Дионис рассмеялся.
— Извини, вопрос был неточен. Мне нужно, чтобы заклинание переносило меня к определенному человеку, где бы этот человек ни находился.
Гермес склонил голову, точно прислушивался к чему-то внутри Диониса.
— Смертная женщина, — сказал он. — Вне всяких сомнений.
— Верховная жрица моего храма в Кноссе, — отозвался Дионис, полуулыбкой признавая и одновременно отрицая то, о чем подумал Гермес. Потом, смягчившись, объяснил: — Она — истинные Уста и для меня, и для людей.
— И ей что-то грозит? Твоей Жрице? После Пентея?..
— В этом случае у меня связаны руки — не до конца, но... Те, кому она принесет неприятные вести, — ее родные отец и мать, которые к тому же царь и царица Крита.
Гермес нетерпеливым жестом отбросил пектораль. Брови его сдвинулись.
— Не в Кноссе ли была та заварушка с год назад?.. Что-то насчет прав на царство... Зевс еще решил не вмешиваться, в деле было много неясного... Да-да. Минос старший, но и Радамант с Сарпедоном тоже достойны. А старшинство не так уж много значит для Зевса — сам-то он младший сын Крона. Он уж совсем было собрался благословить раздел Крита, братья вполне могли бы править островом без раздоров — да Гера его остановила. Сказала, что Видела: после них наступит хаос.
— Моя жрица не знает причин, но знает о пророчестве: если разделить царство — наступит хаос. Но, когда Зевс не ответил, Минос воззвал к Посейдону.
Дионис рассказал Гермесу, что вышло из этой мольбы, — все, без утайки. Когда он закончил, юный бог воров кивнул:
— А теперь Посейдон мстит. Он не из тех, кто спускает обиды. Но ты-то с чего тревожишься о бедах Кносса?
— С того, что мне были о них Видения. — Дионис пожал плечами. — А если я Вижу эти беды — не знак ли это мне от Матери, что я должен что-нибудь сделать?..
— Что?.. — спросил Гермес. — Твои Уста сказали тебе, что именно?..
— Нет. Возможно, Мать знает, но она даже не дала мне способности понимать, что я Вижу, и уж наверняка не станет сообщать мне, что и почему задумала. Только... Она тоже любит мою жрицу, которая танцует для Нее.
— Покажи мне ее, — сказал Гермес, не став искать возражений.
Жестом подозвав слугу, он отправил его за чашей с темным вином. В ней Дионис вызвал образ Ариадны — не той накрашенной, красиво одетой, которую он увидел впервые, а той, какая предстала перед ним у храмового алтаря, — с черными, расширенными от страха глазами, одетая лишь в накидку из собственных волос. Гермес искоса глянул на Диониса, но ничего не сказал — просто поднялся и направился за дом, в свою мастерскую.

* * *
Ариадна проснулась даже раньше, чем Дионис, — и бремя того, что ей надлежит сделать, обрушилось на нее, едва она открыла глаза. Поначалу ей вообще казалось, что она не сможет подняться с постели, а тут еще — вдобавок ко всем своим бедам — она вспомнила, что Призыв Диониса сорвал ее с ложа, и она прибежала в храм обнаженной. И что ей теперь — возвращаться во дворец завернутой в покрывало? И выступать против матери, объявляя ей предостережение бога, в детском платьице?
Первым в голову Ариадне пришел ответ на второй вопрос. Выступая от имени своего бога, в качестве его Уст, она может одеться в платье, которое было на ней в день посвящения. А после этого и первый вопрос разрешался почти сам собой. В святилище полно тканей. Смастерить накидку и юбку будет совсем нетрудно.
Разобравшись с мелкими проблемами, Ариадна почувствовала, что бремя ее чуть уменьшилось. Она поднялась и позвонила, чтобы вызвать жрицу. Явилась младшая из двух — и сердитое выражение на ее лице сменилось почтительным, когда она согнулась в поклоне.
— Я думала, это ребенок, жрица, — пробормотала она. — Когда ты пришла? Как...
— Бог Призвал меня, и я пришла. — На миг забыв, зачем вызывала ее, Ариадна рассмеялась. — Я примчалась сюда прямиком из спальни, даже забыла одеться. Надо бы отыскать что-нибудь пристойное, чтобы вернуться во дворец. От завтрака я тоже не откажусь.
Однако когда принесли еду, девушка обнаружила, что не может проглотить ни кусочка. Только вино, хоть и плохое, шло легко — оно напоминало ей о теплых объятиях Диониса. Одновременно — и почти не глядя — она выбрала ткань из тех, что принесла жрица постарше, и из нее с грехом пополам сделали килт. Ариадна причесалась и велела жрицам, чтобы в ее гостиной и спальне на ночь оставляли по светильнику.
— Мой бог Дионис приходит, когда ему этого хочется, а не только на Призыв, — объяснила она. — Святилище и мои покои должны быть всегда готовы для него.
Потом она удалилась, понимая, что если не уйдет сейчас, то так и будет находить причину за причиной, чтобы не идти вообще. Ариадна заставила себя сосредоточиться на следующем шаге. Ей надо причесаться и накраситься, дабы не выглядеть, как напыщенное дитя. Потом она оденется и, так как еще рано и прохладно, набросит поверх корсажа накидку — это скроет ее плоскую грудь.
Куда большей проблемой, которую Ариадна все гнала от себя, ибо не видела ее решения, был вопрос о том, как ей пройти мимо охраны покоев матери, чтобы предстать перед царицей. Это, однако, вообще не составило никакого труда. Когда стражи увидели Ариадну — с высокой прической, обрамляющими лицо локонами, как в день посвящения, с накрашенными глазами и губами и в той самой сборчатой юбке, в которой, явившись на Призыв, ее признал бог, — их руки сами взметнулись в почтительном приветствии, и они расступились.
— Вижу вас, — привычно бросила Ариадна и прошла мимо них в прихожую матери. Там было пусто, но девушка уловила какое-то движение в спальне и прошла через раздвижные двери прямо туда.
— Царица Пасифая, — произнесла Ариадна.
Голос ее не был ни громок, ни резок, как она и предполагала с тревогой, но у двух девушек, что прислуживали матери — одна убирала ее волосы, а другая углем подводила глаза, — и третьей, державшей наготове платье, в которое собиралась облачиться царица, захватило дух и они торжественно приветствовали Ариадну. Пасифая, с тяжелыми веками и припухшими губами, вскочила.
— Тебя не вызывали и не приглашали сюда, — рявкнула она. — Убирайся!
В первый раз Ариадна не дрогнула перед напором ярости матери.
— Устам бога не нужно приглашения, — ровно проговорила она.
— Уста бога, вы подумайте! — Пасифая издевательски захохотала. — Скажи лучше: девчонка, раздувшаяся от важности, потому что какой-то божок обласкал ее! Ты — ничто. А станешь даже меньше, чем ничто. — Рука царицы легла на живот. — Здесь я ношу нового бога. Того, кто изгонит крошку Диониса из сердец народа — и знати, и черни.
Ариадна почувствовала, что бледнеет. Слишком поздно! Она уже готова была повернуться и сбежать, но в глубине ее души вновь проснулась взрослая, куда более мудрая женщина. Не важно, что семя уже легло в почву. Уста должны передать предостережение, вложенное в них богом. Возможно, беду еще можно отвести.
— Я — истинные Уста бога, и должна рассказать его Видение. То, что ты носишь, царица, — не бог, а проклятие, посланное Кноссу Владыкой морей Посейдоном, дабы покарать царя Миноса за нарушение клятвы. Бык из моря должен быть принесен в жертву, а тебе надлежит вытравить плод — иначе великое зло придет в Кносс.
— Врешь! — завизжала Пасифая. — Ты завидуешь, ведь я заполучила бога куда более великого, чем твой! Ты хочешь лишить меня той славы и поклонения, что положены матери бога!
— Уста бога не могут лгать, — возразила Ариадна. Но миг спустя слезы подкатили к ее глазам и холодный тон, которым она говорила, сорвался на детский всхлип.
— Матушка, умоляю, не навлекай на нас это проклятие! Пасифая рванулась вперед и дала Ариадне такую пощечину, что та пошатнулась.
— Это не ложь! Я ношу бога! И я выношу его! Выношу!..
Глава 7
Первой мыслью Ариадны было Призвать Диониса. Не то чтобы мать никогда не била ее — но то, что ее ударили, когда она исполняла веление бога и выступала как верховная жрица, было ужасно. Гнев вспыхнул в Ариадне — и мгновенно обернулся леденящим страхом. Если она Призовет Диониса, он придет — и тогда мать умрет скорее всего от рук собственных служанок. Ариадна вздрогнула. Сможет ли она когда-нибудь еще доверчиво прильнуть к Дионису, если на его руках будет кровь ее матери?
Она выпрямилась.
— Я не стану Призывать своего господина и бога, ибо тогда прольется твоя кровь. Ты была матерью мне, а родная кровь значит много. Но лозам и вину этого дома единственному на Крите не получить благословения, покуда ты не придешь в святилище моего бога, где отныне я буду жить, не принесешь искупительной жертвы и не получишь прощения. Запомни мои слова, царица Пасифая.
С этими словами она выскользнула из покоев, едва заметив приветствие стражей. Она собиралась вернуться в комнату, которую делила с Федрой, но ноги понесли ее вовсе не к лестнице сразу за дверями спальни матери, по которой можно было попасть туда, а прямиком через южный портик, по лужайке и на дорогу, которая привела ее на Гипсовую Гору и в храм. В прежней жизни не осталось ничего, о чем бы она сожалела, — кроме Федры.
Ариадна закусила губу, вспомнив, что оставила бедняжку сестру одну рядом со злобной и вздорной матерью — та теперь непременно свалит на Федру все дела, которыми занималась она. Но пути назад не было. Ей придется объяснить Федре, что случилось, и — если в том будет нужда — предложить убежище в храме.
Добравшись до храма, Ариадна послала одного из мальчиков во дворец — отыскать сестру и привести ее в святилище. Тот вернулся почти под вечер — зато с Федрой. Разговор с ней оказался не таким мучительным, как ожидала Ариадна.
— Раньше я прийти не рискнула, — объяснила Федра, расцеловав сестру. — Что стряслось? Мать сказала, что ты умерла! Не перехвати меня по пути к ней твой посланец — я сама умерла бы от страха. Чего ты ей наговорила?
— Правду, которую она не пожелала услышать. — Ариадна помолчала и добавила: — Помнишь, как тебе было страшно декаду назад? Помнишь, как уверяла меня, что вот-вот случится какой-нибудь ужас?
— Но ведь ничего не случилось, — улыбнулась Федра. — Ты тогда высмеяла меня за любовь к року и мраку и была права.
Ариадна глубоко вздохнула.
— И все же этот ужас случился. Дедал и мать... они вместе искали — и нашли — способ превратить мать в корову, чтобы бык из моря покрыл ее.
— Нет. — Отвращение, зазвучавшее в голосе, проступило и на лице Федры. — Я видела, как быки покрывают коров. Ни одна женщина...
— Это был не бык, — сказала Ариадна. — Это был Посейдон. Моему богу Дионису было об этом Видение. Он знает Посейдона. Он сказал — это Посейдонова месть: если отец присвоил его быка, чтобы покрыть своих коров, тот покроет корову отца.
— Ой ты! — Федра явно повеселела. — Если это бог, то все в порядке. Это ведь совсем не то, что мать легла бы в постель с другим мужчиной и опозорила отца. Бог...
Ариадна открыла рот — и закрыла его. Она предостерегла Пасифаю — и не была услышана. Через пару месяцев, после того как Дионис благословит завязь на лозах и Минос увидит, насколько слабее и хуже его виноградники всех остальных на Крите, она точно так же предостережет отца. Возможно, тогда Минос все-таки принесет быка в жертву и убедит Пасифаю, что она совершает ошибку. Но к чему пугать Федру? Помочь девочка ничем не поможет, зачем же делать ее несчастной?
— Отцу это не нравится, — проговорила Ариадна. — Но в этом им с матерью разбираться самим. А вот за тебя я волнуюсь. И хочу предложить тебе: если почувствуешь себя несчастной из-за матери — приходи и живи здесь со мной.
— Что ты! — Федра улыбнулась и ясным взором взглянула на сестру. — Она была со мной так добра! Сказала, что отныне я ее единственная дочь — и единственная опора.
— Ну и прекрасно. — Ариадна сама удивилась собственному облегчению — и лишь потом поняла: ей не хотелось, чтобы Федра была здесь, когда придет Дионис. Устыдившись, она добавила: — Если тебе хорошо — хорошо и мне. Просто помни, что всегда можешь обратиться ко мне за помощью.
Предложив сестре убежище, Ариадна и не подозревала, насколько глубоко втянет ее это обещание в кошмар, от которого она бежала. Пару-тройку декад она волновалась, что доведенная до истерики Федра свалится-таки ей на голову — а потом придется объясняться по этому поводу с матерью. Но ничего подобного не случилось. Федра несколько раз забегала в гости в святилище Диониса — но только чтобы посмеяться вместе с сестрой и поболтать. Мать настолько занята какими-то своими делами, рассказывала она, что ей, Федре, можно делать, что вздумается. И пусть Ариадна не думает, что во дворце про нее забыли — это вовсе не так.
Не чувствуй себя Ариадна счастливой, как никогда, не будь она слишком занята — слова Федры больно ударили бы ее.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44