А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Не сказать, чтобы я в них разбирался или чувствовал себя здесь так уж вольготно. В конце концов, это чужой мир – искалеченный, однако доживший кое-где до наших дней, при том что язык его утерян безвозвратно. Кто-то предположил, будто тяга к этому миру заложена у нас в генах. Один мой дед был дровосеком, другой – фермером, оттого у меня кружилась голова на седьмом или пятнадцатом нью-йоркском этаже. Я просто не смог приспособиться к слоям и уровням людей надо мной и подо мной. Я жестоко страдаю в самолетах, хотя мой случай почти уникален – когда мне было лет двенадцать, маленький самолет, на котором я летел в Чикаго, попал в аварию на аэродроме Меггс-Филд. Сильный боковой ветер с озера Мичиган подхватил нас, наклонил самолет, и тот, обрубая крылья, покатился кубарем с полосы, пока наконец не остановился вверх колесами в нескольких футах от волнолома. Пожарная машина поливала нас пеной, Я повис на ремне, ударом с меня сорвало башмаки, а мозги искрились всеми цветами техниколора. За живучесть нас удостоили фотографии в «Чикаго трибюн».
В лесу нет романтики, что бы там ни болтали глупцы. Романтика в прогрессе, в переменах, в том, чтобы снять с земли старое лицо и приделать новое. Самыми большими антиромантиками были и до сих пор остаются наши индейцы. Всем, кто не согласен, предлагаю ради дозы романтики прыгнуть с парашютом или приводниться в летающей лодке на северо-западные территории. Я говорю не о землях вокруг озера Вордсворт – они красивы, милы, приятны, обаятельны и вполне пригодны для гостей. На Троицу в тамошних холмах бродят сто тысяч англичан, сталкиваясь лбами и мочась друг другу в ботинки.
Будь я наглым бессердечным миллиардером, я бы завез куда-нибудь между Уиндермером и Пенритом сотню-другую гризли или кадьяков и посмотрел, что выйдет. Только у нас самих их осталось мало, по крайней мере не столько, чтобы делиться с нацией, жрущей лошадиное мясо и до сердечных приступов раскармливающей собак конфетами.
Я был отчаянно одинок в ту апрельскую неделю. Бостон плавал под выпавшими за два дня тремя футами дождя, так что я позвонил в Вермонт своему знакомому, преподавателю в одном из тех небольших колледжей Новой Англии, что, культивируя определенный стиль внутренней дисциплины, выращивают взрослых людей совершенно особого сорта. Суть не в том, чтобы, подобно морской пехоте, «сделать из тебя мужчину», – скорее там растят джентльменов со специфическими качествами. Уже после выпуска эти молодые люди, не будучи знакомы, узнают своих, как «людей Тулипберга». Они отводят взгляд, краснеют, затем тайком хлопают друг друга по плечам, заключают в объятия, выкрикивают секретные слова и слюнявят друг другу уши. Гарвард, Йель, Принстон и Дартмут в этом смысле спокойнее. Их превосходство подразумевается само собой, они до самой смерти «старая школа», даже если порой маскируются под радикалов или бедняков. Второкурсник из Дартмута, с которым я разговорился в самолете компании «Юнайтед», когда летел в Сан-Франциско, утверждал, что «Рокки – человек Дартмута». Такая милая бессмысленная разновидность товарищества, по сути тевтонского, позволяющая этим олухам устраивать в Госдепартаменте свои ментальные групповухи, пока весь мир умирает где-то вдалеке. Короче, я сел в автобус и отправился к Стюарту и его жене. Перед этим он с восторгом сообщил мне по телефону, что получил постоянное место ассистента профессора. Я сказал: рад за тебя и за вас, живу сейчас в Бостоне и пытаюсь распутать психологические узлы своей жизни. Я знал, что он пригласит меня в гости – Стюарт из тех, кто обожает убеждать людей и помогает им встать на ноги, чтобы они смело могли встретить муссоны говна. На автобусной станции я купил на все оставшиеся деньги билет, сообщив кассиру, что эта долгая-предолгая дорога наверняка приведет меня в страну моей мечты.
Весь путь до Вермонта я проспал, забыв поглазеть на легендарные геральдические пейзажи. Мы останавливались в каждой деревне, подбирая автомобильные бамперы, которые водитель заталкивал в ящик для багажа, и изредка одинокого пассажира. Вдоль деревенских улиц выстроились в ряд сплошные антикварные лавки, а люди – те немногие, кого я успевал рассмотреть через темно-синее стекло автобуса, – напоминали жителей Джорджии и Кентукки. Если триста лет подряд трахать собственных кузин, что-нибудь может и скособочиться. Это справедливо также и для части округа Ланкастер, Пенсильвания, где несколько семейных пар прославились тем, что произвели на свет полдюжины карликов-альбиносов. Когда мы наконец приехали в Тулипберг, я спросил водителя, как попасть в колледж, на что он, махнув рукой над моим левым плечом, сказал:
– Это смотря насколько вам туда хочется.
Эти хитрожопые болваны начитались про себя в журналах и теперь с восторгом изображают то самое молчаливое достоинство, которым, по их представлениям, обладали их предки-пилигримы. Я поблагодарил его с медлительным техасским акцентом, добавив для пущей убедительности, что все вы янки «и упрям долбуобы». При этом южная деревенщина или даже гнусное латино ясно дало понять, что за идиотский и хамский ответ запросто вышибет из водилы все дерьмо. Ореховые глазки заморгали, словно у норки, на которую замахнулись ножом.
Сверившись со вложенным в бумажник адресом, я ушел взбираться по пологому холму к колледжу. Трудно было представить, что он вообще существует: если прищуриться, плотно укутанные плющом здания казались одной большой зеленой горой. Я спросил дорогу у какого-то студента, и тот назвал меня сэром. Мальчик далеко пойдет.
Я позвонил в дверь, мне открыла Мона и, чмокнув в нос, сказала: ты такой худой. Еще она сказала, что у него сейчас занятия, но он придет к ланчу, а в кабинете у него диван, где я могу отдохнуть с дороги. Я улегся на диван и принялся медленно, нудно и основательно фантазировать, как это будет, если я трахну Мону, пока папа медведь учит продвинутых студентов писать прозу. Червь не воспрял на эту гору жира. Я встал и направился к столу с греющим душу намерением покопаться в деловых бумагах и ухом, навостренным к дверям на случай, если Мона придет меня проведать. Вдруг она надумает с помощью моего несчастного тела поваляться с утра в свинской луже.
Стюарт и вправду не изменился, подумал я. Стол покрывали корешки чеков, счета от зубного врача, разноцветная рекламка общественно полезных чтений и под всем этим – красная папка с бумагами, которые походили на пьесу, но оказались сценарием, написанным самолично ассистентом профессора. Как пить дать мечтает пролезть в «медиа». Ни слова в профессорском клубе, разумеется, поскольку штатная должность выделена под неоконченную рукопись о детских годах Уильяма Дина Хоуэллса. Я начал читать сценарий с возрастающим интересом. Там должен быть крупный план – дети, топчущие снег за рекламным щитом, затем молодой человек, запертый в кухне и печально зовущий маму. Я читал не настолько внимательно, чтобы уследить за сюжетом, и запоминал куски сценария, как обычно запоминают куски попавшегося на глаза коллажа. За окном гудела пчелами форсития, на теплом весеннем ветру парусом вздымалась занавеска. Через дверь доносились предупреждения по радио для малых судов. «По Уиннипесоки катится гроза», – как сказал когда-то гарвардский поэт. Дочитав до «прогремевшего выстрела», я вынужден был вернуться на несколько страниц назад, чтобы выяснить, кто находился в комнате вместе с главным героем. Никого. Самоубийство. Занавес, то есть панорама над ноздрями мертвеца, которые никогда больше не раздуются гневом. Все это аккуратно укладывается в папку, набитую до отказа модными переживаниями и академическим сюрреализмом. Я стянул с полки мужской журнал. На трехстраничном развороте противная блондинка, чересчур пышная. Исполинские сиськи. Лицо «девушки из соседнего подъезда», если в этом подъезде располагается балаган или бордель. В поясняющей заметке говорилось, что девушка любит музыку, классическую и диксиленд, пиццу, Халила Джибрана, чизбургеры с соленым огурцом, а кроме того, интеллектуалов, которые носят европейскую одежду и ездят на «MG». Потрясающие контрасты. Начать вечер с Кози Коула и чизбургерной пиццы, а продолжить в тесном «MG», пыхтя и мыча над огромным выменем. Зато неделю назад я видел в Кембридже, как девушка в накидке для беременных и ботинках механика чинила мотоцикл «Триумф» на шестьсот пятьдесят кубиков.
Радио теперь ревело хипповую версию «Зеленых рукавов», потом зазвенел телефон, и Мона прикрутила громкость. Странно, как эта песня умудрилась пережить столько веков и явиться в двадцатое столетие с полным грузом своей тяжелой меланхолии. Стены кабинета приглушали мелодию, однако в саду благоухали фортисия и морская роза, цвели фруктовые деревья, а перед моими глазами вставали феодальная Англия с ее девственной зеленью лесов и женщина в пышном наряде, слегка испачканном дымом войны и пылью карет, но все равно прекрасном. И неуместном на этом забитом людьми побережье, где между Бостоном и Вашингтоном не осталось ни одного свободного акра. Я предостерег себя от подобных мыслей, они были тяжелы и абсолютно беспредметны. Телевизионный юмор о рухнувшем новом мосте. Он скрутился, вздыбился, словно гремучая змея с отрезанной головой, и рухнул в реку. Небольшая инженерная ошибка. Напряжение времен. Прогнуты опоры, изношены тросы.
Подойдя к дверям кабинета, она сказала, что Стюарт будет через час. В колледже шла предрегистрационная неделя, и нужно консультировать студентов. Возьмите четыре курса овсяной каши и засуньте себе в жопу. Я чувствовал через дверь запах ее материнской любви – детское питание, пописать, кашку, груда памперсов в горшочке. Пес отучается гадить в доме гораздо быстрее. До свадьбы со Стюартом она жила в Милуоки и работала моделью в большом одежном магазине. В разговоре она снова и снова ловко сбивалась на свои «модельные времена», видимо приглушая ужас от сознания того, что у нее теперь двое детей и дом-развалюха, за который нужно платить ренту. Она все еще прекрасно выглядела, на манер моделей в отставке, но в жире, который она успела нагулять, ясно просматривалась будущая блядина.
Выходной день завершился поздним ужином. После того как Стюарт вернулся из колледжа на несколько часов позже обещанного, а мой сон был нарушен его маленькой дочкой, надумавшей засунуть мне в глаз грязный палец, мы устроили себе долгий час коктейля. Не меньше шести мартини на нос, а она еще смешивала себе двойные. И все болтала о своих предках из эстонских дворян, в канун Первой мировой войны летавших, как это водится, на этажерках. Когда я стал посмеиваться над этой историей, она обиделась. Всем известные разговоры – беженцы из знатного рода пробираются через Карпаты и Трансильванию мимо развалин замка барона фон Франкенштейна, карманы у них набиты драгоценностями, севрскими яйцами и алебастровыми дилдо, блестящими от частого употребления. Она разозлилась и стала допытываться, кто мои предки. Я сказал, что ни один из них никогда бы не осмелился положить глаз на такую важную криптогерцогиню. Мои предки были свинокрадами и селедкоедами, не любили работать и жгли в толстопузых печках коровье дерьмо, ибо считали рубку дров слишком обременительной. Часто сиживали на бочках картофельного и виноградного вина, осмотически втягивая через жопы жидкость, поскольку были слишком пьяны, чтобы поднять стакан. Она не удивилась. Все это время Стюарт не переставал бубнить о своих студентах и о том, как продвигается книга о Хоуэллсе. Как станут достоянием публики воистину малоизвестные факты о детстве этого превосходного писателя. Книга «потрясет основы» хоуэллсоведения у нас в стране и за рубежом.
– А тебя это вообще ебет?
Стюарт побледнел и надолго припал к стакану.
– Кто-то должен восстановить истину.
Жирюга с визгом бросилась на защиту своего мужа. Как может это ничтожество задавать подобные вопросы серьезному человеку? В его собственном доме. Я извинился. Годы после колледжа были заполнены для меня ментальными проблемами и волнениями, заставившими забыть о величии наших ученых традиций. Мы сели за стол, съели бенгальское карри, оказавшееся еле теплым, затем шоколадный торт, покрытый глазурью из жженого сахара и сливочного масла, присыпанный черствым тертым кокосом. Она смотрела мне в тарелку.
– Вы не хотите есть?
– Хочу, но я набил живот карри и никогда особо не любил десерты.
За бренди начался затяжной спор о привидениях. И об астрологии. Она верила, он нет. Когда бутылка опустела – а они заглатывали бренди огромными глотками, – обстановка стала накаляться.
– Тупая пизда, – сказал Стюарт.
– Как ты можешь! – завопила она, наскакивая на него и влепляя пощечину.
Он схватил валявшийся у кресла мокрый памперс, хлестнул ее по лицу и сбил очки. Они принялись молотить друг друга с эффективностью ветряных мельниц, пока она не вцепилась ему в волосы и не запрокинула голову на спинку дивана, так что рот открылся в беззвучном крике. Тогда она ослабила хватку, они заплакали и бросились обниматься. Я ушел спать в кабинет под звуки любви на полу гостиной.
На холмике посреди березовой рощи я опять сверился с компасом – по моим подсчетам, до машины оставалось чуть меньше половины пути. Из-за привязавшегося ко мне небольшого облака оводов я не мог остановиться даже для короткого отдыха – забыл перед уходом намазаться пастой от насекомых. Эта маленькая ошибка могла стать причиной большой боли – с виду как домашняя муха, только побольше, овод обладает жалом для высасывания крови. Понятно, что только самка, самец просто болтается вокруг, отлеживаясь на листьях и молча дожидаясь, когда ему выпадет случай столкнуться с самкой в воздухе. После небольшого небесного удовольствия самка съедает самца, точнее, высасывает из мягкого подбрюшья весь его небольшой запас крови. Этот последний кусок информации я сочинил в подтверждение старой голливудской идеи о «поцелуе смерти». Если тебя поцелует Лана или Фейт Домерг, у тебя нет ни единого шанса остаться в живых. Компас показывал, что я сбился в сторону градусов на тридцать. Но так идти было легче. Я еще раз задал направление моему уставшему телу; пустой мешок хлопал по спине, а день был неприятно теплым. Воображаемая тропка, спускающаяся с холма вниз, наверняка заведет меня в топь или трясину. В этой местности их сотни, прежде они были озерами, однако за много лет постепенно затянулись илом, густо заросли водорослями, а за их вязкое дно ухватился кедр и кое-где лиственница. Я надеялся найти небольшой ручей и шагать по высокому берегу параллельно течению, пока оно неизбежно не приведет меня к верховью реки Гурон, где у просеки под гигантской белой сосной припаркована моя машина.
И пришло мне на ум, что все мои бостонские беды измышлены и географичны – простой переезд в Нью-Йорк все изменит. Я познакомлюсь с моделью «Вог» (самую малость пухлее обычных), она приведет меня в свою милую, хоть и современную квартирку на Восточной Семьдесят седьмой, и я буду спасен во веки веков. Ежедневные обтирания кокосовым маслом и трутневыми экскрементами сохранят мне молодость и красоту, а меню из стейков, кишащих ростками пшеницы и других злаков, укрепит мое здоровье и утвердит потенцию. Она должна быть несколькими дюймами выше моих пяти с десятью, чтобы после тяжелого рабочего дня, полного прогибаний перед Аведоном, могла открыть дверь своим ключом, а я прыгал бы вверх-вниз, стараясь ее поцеловать, точно комнатный пудель, встречающий свою хозяйку. После легкого перекуса паровой капустой-брокколи, сбрызнутой нефильтрованным растительным маслом, ее большие глаза темнеют и мечут стрелы в мои шелковые выпуклости, проверяя, готов ли я засадить ей по самые помидоры. Иногда я прикидываюсь котенком, и ей приходится гоняться за мной на длинных ногах, шлепая по коврам большими ступнями.
Слишком неприглядный, чтобы стать содержанцем. Последний раз в Нью-Йорке я работал в небольшой компании по сносу зданий, получая непрофсоюзную зарплату. Сбивал штукатурку.
Я шагал по мосту на ту сторону Чарльз, держа в руках тридцатицентовую коробку карамельной кукурузы. Если выпить воды из этой реки, через час умрешь в конвульсиях. Карамельная кукуруза была немного черствой. Вчерашней. Никогда не покупайте карамельную кукурузу утром – получите последнюю вчерашнюю порцию. Слишком жесткую, пропитавшуюся за время одинокой ночи бостонской сыростью. Я направлялся в «Оксфорд-гриль» за скромным ланчем и пятью стаканами эля. Почитаю в «Нью-Йорк таймс» объявления о найме – не ждет ли меня на Манхэттене удача.
Вдоль по улице, мимо МТИ, где беспринципные, но очень честные ученые почти каждый день изобретают новые секретные и очень важные приспособления для убийств.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24