А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Потеряешь ключ, останешься без семнадцати долларов – столько стоит вся твоя одежда. Повсюду симпатичные девчонки, и я себе тоже такую найду – хотелось бы надеяться. Вверх по Полк, через Сакраменто, вверх по Грант с его желтой угрозой, потом на Грин-стрит вдоль берега. Перейти Коламбус, чуть не угодив под такси. Постучать в дверь, где должен быть старый друг и где я смогу преклонить голову. Открывает мужчина с волосами, как у девчонки, смотрит подозрительно. Вроде бы мой друг месяц назад уехал в Ванкувер. Что же мне теперь делать? А ничего, покупай газету и ищи комнату.
Я шел пешком, пока не захотелось выбросить обувку. От волдырей промокли носки. Эти сапоги предназначены для того, чтобы скакать на лошадях, и ни для чего другого. В конце концов я нашел комнату в двух или трех кварталах от оперного театра, на Гуф-стрит прямо под хайвеем. Дешево даже с учетом грохочущих над головой грузовиков и легковушек. Забрал скатку, заплатил за четыре недели вперед, и у меня осталось семь долларов, чтобы жить на них вечно. Пару раз надолго приложился к бутылке сотерна – мое снотворное – и повалился в кровать. Проснувшись около полуночи, я обнаружил, что из комода пропал бумажник, а дверь слегка приоткрыта. Как глупо. Наверное, отодвинули замок целлулоидной линейкой. Шестьдесят шесть центов мелочи и ни одной бумаги, подтверждающей, кто я такой.
В бобровой луже я поймал несколько мелких гольцов и пожалел, что не взял с собой удочку с приманкой. Где родители этих рыбешек? Я завернул их в траву и папоротник, сунул в мешок и зашагал к палатке. Будь я вороной, долетел бы за две минуты.
Вокруг палатки кто-то рылся, но ничего не тронул, мой небольшой тайник с едой располагался в месте, недосягаемом для звериной сообразительности. Обезьяна бы догадалась, что делать с веревкой. А неплохо привезти сюда японских макак, пусть устроят бедлам. Сунув голову в ручей, я напился, затем ополоснул лицо. Пожарил рыбок до коричневой корочки и съел всех сразу с солью, медом и хлебом. Достал ружье, шейным платком стер со ствола влагу и быстро передернул затвор, чтобы выскочили патроны. Скушай свинца, комми, сказал я, прицеливаясь в тлеющий костер. Давайте запретим оружие и перестанем палить в героев. Оставим стволы полиции и солдатам, пусть стреляют в кого им заблагорассудится. Кавалерия из «спрингфилдов» расстреливала индейцев, вооруженных томагавками, луками и стрелами. Однажды я стрелял из «шарпа» – ружья, с которым ходят на бизонов. Остановит носорога, патроны тяжелые, как дверные ручки. Я не собираюсь стрелять в президентов и вождей, не отбирайте у меня, пожалуйста, ружье. А вот пистолеты лучше бы запретить. Опасные штуки. В Детройте после беспорядков они теперь у всех. Как бы не поотстреливали себе пальцы на ногах. Толку от короткоствола все равно никакого, если нет опыта. Вот уже десять лет, как я не стрелял по млекопитающим. Подумывал об охоте с луком и стрелами, но это все равно нечестно. Опытный лучник убьет кого угодно, даже слона – если утяжеленной стрелой попадет ему в печень. В неестественном равновесии, когда перебиты все хищники, оленей становится слишком много, так что на них даже нужно охотиться. Подвешенный олень с ободранной шкурой выглядит слишком по-человечески – на мой вкус; во вздернутом состоянии передние ноги кажутся атрофированными человеческими руками с закатанной кожей, бороздчатыми мышцами, сухожилиями, связками и небольшими вкраплениями желтого жира. Сердце большое и теплое. Надрезаешь живот, засовываешь руку в брюшную полость, рассекаешь пищевод и резко рвешь вниз, тогда все кишки вываливаются наружу. Затем осторожно обрезаешь вокруг заднего прохода, стараясь не затронуть мочевой пузырь и толстый кишечник, и все, оленя можно рубить на мясо. На следующее утро кишки исчезнут – это хороший обед для одной-двух лисиц. У молодого оленя особенно вкусная печень, но я больше люблю филейную часть – отрезать ее полоской и поджарить на костре. Жареное сердце я тоже пробовал, но сходство с моим собственным портило все удовольствие от еды. Представляю, насколько больше стало бы на земле вегетарианцев, если бы каждый человек сам забивал себе ужин. Англичане и французы едят конину; достаточно с ними просто поговорить, и это становится само собой понятно. Мой монтанский друг потерял лошадь – стреножил ее на ночь около речки; в темноте она споткнулась, упала с берега на камни и сломала шею. Лошадь была прекрасная, и мой друг горевал не одну неделю. Когда через день он вернулся на то место, она пропала. Какой-то гризли протащил ее четверть мили вдоль ручья по зарослям и съел все, кроме желудка. Вот что значит сила и аппетит. Судя по следам, там было еще два медвежонка, правда, медвежонок-двухлетка весит несколько сотен фунтов. Это может показаться бессмысленным и сентиментальным, но я скорее выстрелю в человека, чем в гризли или волка. Разумеется, если меня не будут трогать, я вообще не стану стрелять ни в кого из этих троих, но волки никогда не нападают на человека, какую бы чушь о них ни болтали. О гризли этого не скажешь, а уж человек нападает на человека весьма регулярно. Я имею в виду не войну, а повседневную жизнь улицы. Чиновник скалит зубы и вцепляется в горло своему партнеру. Секретарь говорит: мистер Боб, на вашем галстуке от «Графини Мары» кровь. Драки на кулаках. Налеты. Перестрелки. Бирмингем. Детройт. Чикаго. Потасовки в барах. Задолбанная жена отвешивает мужу затрещину. Муж в ответ расквашивает ей нос. Не менее широко распространен обычай избивать детей.
Я сидел на кровати, как последний идиот, без единой мысли, почти в ужасе; я мечтал оказаться в Мичигане, в своей постели на втором этаже, под оливковым одеялом Второй мировой войны, натянутым до подбородка. Но отец, когда я уезжал, сказал колко, хоть и в шутку:
– Здесь можно торчать, пока мандавошки не утащат тебя через замочную скважину.
Деревенский юмор, местный колорит. В этом городе, наверное, полно воров. Когда-то их называли сумочники, спасибо, что не выкололи глаз, как Марло, пока я тут спал сном младенца. Чтоб ему купить на эти семь долларов вина и аккуратно улечься под трамвай – пусть разрежет на три части. Какая-то старуха у нас в городе покончила с собой, примостив шею на железнодорожный рельс; голова прыгала по полотну, как баскетбольный мяч, пока в ста ярдах от туловища поезд не остановился. Случай широко обсуждался. Коронер, узнав о предсмертной записке, в которой были только согласные буквы, подумал, это какая-то шифровка, но потом решил, что старуха просто свихнулась. Глядя тем утром на мост Золотые Ворота, я думал о всех бедолагах, бросавшихся с его перил. С такой высоты вода твердая, как бетон, а если упасть поближе к сваям, то там бетон и есть. Раздавлен, с мыслями о самоубийстве, вдали от дома, с пустой бутылкой из-под сотерна. Плохо, что будет больно. Как-то на футбольной тренировке я заработал сложный перелом переносицы – кости торчали наружу, а кровь хлестала, как гейзер. До конца сезона проходил в дурацком гипсе, формой напоминавшем букву «Т». Беду нужно встречать с высоко поднятой головой.
Я вышел из дома и отправился пешком на Маркет-стрит, где намеревался потратить уродские шестьдесят шесть центов на блины – самый дешевый способ что-то затолкать в пустой желудок. Крахмал. Маниока и жареный хлеб, фасоль-пинто, картошка и макароны – набить брюхо до следующего нечего жрать. Мне хотелось копченого окорока, который дедушка подвешивал вызревать в подвале. Бекон там тоже был, а еще картошка и капуста в погребе – поглубже и похолоднее. Отрубить курчонку голову и смотреть, как он несется по параболе, уже не кудахтая, точно бумеранг, прямо к моим ногам, а несколько часов спустя есть его уже жареным. Мимо оперного театра и площади с красивыми цветами. Никогда мне не проехаться в лимузине с дебютанткой Вандой, никогда не слушать, как Ламбаста выводит «Фигаро». Найти работу. Я спою вам йодлем, сэр, бесплатно, только бросьте мне что-нибудь поесть. В кафетерии я заказал блины и сел истекать слюной, пока они жарились на грязной сковородке. Затем тройную дозу сиропа для энергии и жидкий кофе, нагруженный цикорием. Гущу, должно быть, тут снова и снова пускают в дело. В углу смеялись мексы. Мусорщики – что тут думать – торчат здесь с вечера. Покончив с тошнотной едой, я подошел к ним поближе. Спросил, где найти работу, – они замолчали. Таращились, пока я не собрался уходить, потом один улыбнулся и сказал, что на Хосмер-стрит напротив церкви каждый день в четыре утра останавливается рабочий грузовик. Там офис для фермерских рабочих, благодеяние штата Калифорния. Я отправился в путь, нашел это место на три часа раньше положенного и, чтобы убить время, пошел гулять по Маркет-стрит.
Мне всегда нравились города-полуночники, их настрой бешеной собаки: Таймс-сквер, Раш-стрит, Першинг-сквер, теперь вот Маркет-стрит. Калеки, выползающие на улицу только после захода солнца. Патрули патрулируют. Проститутки ищут лохов, им достаточно бросить взгляд, и сразу ясно: с меня ничего не возьмешь. Открываются двери кинотеатров, и добрые граждане торопятся к машинам, чтобы свалить к себе в пригород. Не стоит их осуждать. Возьмите меня к себе, я вам лужайку скошу. Дурковатые пидоры орут «привет коубоша», и я жалею, что не оставил в комнате эту блядскую шляпу, но она пригодится мне завтра. Хочется веселых приключений, а выходит вот что. Мне нужно в Сьерры, встать на вершине горы и поцеловать зарю в губы. Свежий воздух и ни одного слепого аккордеониста, играющего «Танцуй, балерина, танцуй». Надо ему сказать, что это фирменный номер Воэна Монро, насколько мне известно.
Обратно в рабочий офис, а до срока еще целый час. Начинают подтягиваться люди. В основном алкаши. И несколько черных с пакетами еды, и мужчины, и женщины. А мне что – палец сосать? Появляется сдельщик на большом, обтянутом брезентом грузовике. За ним подкатывает рахитичный автобус. Собралось уже человек пятьдесят, не меньше, все что-то бормочут в полутьме. На той стороне улицы католическая церковь с розовой штукатуркой, первые бледные лучи пронзают колокольню, где воркуют и хихикают дюжина голубей. Подрядчик – негр-гора, – убедившись, что я не пьян, велит мне залезать в грузовик. Три отбракованных атеаша, ругаясь, топчутся в отдалении. В грузовике темно, и я вижу только огоньки сигарет. Двигатель заводится, мы трогаем с места. Я смотрю на отступающую улицу и думаю, куда это меня везут и что я буду собирать на этом поле. Спрашиваю соседа по скамейке, куда мы направляемся, тот отвечает на еле понятной тарабарщине гетто, мол, этого никогда не знаешь заранее, но до темноты точно будем обратно во Фриско.
Посреди ночи я проснулся и развел костер – мне послышались в зарослях чьи-то шаги. Скорее всего, приснилось. Огонь разгорелся быстро, загудел, от сухого соснового пня с легкостью откалывались крупные и мелкие щепки. Это дерево срубили сколько лет назад? Сознание скручивалось в маленький черный шарик. Перспектив никаких, как же я поеду когда-нибудь первым классом? Хорошо бы вернуться в Сан-Франциско и поселиться в «Пэласе», «Фермонте», «Марк-Хопкинсе» или «Святом Франциске». На хуй третий класс и всеобщее презрение. Во Фрастере, Колорадо, меня как-то посадили за бродяжничество – не хватило двух долларов до суммы, превращающей человека в обычного гражданина. А в городишке неподалеку от Топеки я сидел в старой машине с намалеванной от руки надписью «Помощник шерифа», и этот самый помощник от скуки меня допрашивал. Ему просто хотелось поговорить. Кроме того, обычный гомосексуальный подвоз, начинающийся со слов «у тебя есть подружка?». Да, конечно, а еще здоровый хуй, от которого тебе не обломится даже самого маленького кусочка. Формально они все в форме. Неслучайный каламбур. Один такой в Уолтеме со статуэткой святого Христофора на приборной доске. Надо было сделать этому Христофору специальную повязочку на глаза, чтобы не смотрел, когда кто-то кому-то отсасывает. К святым нужно с уважением. Однажды меня на полном серьезе домогался инвалид войны, он разговаривал через усилитель на батарейках, прижимая его к горлу. Голос звучал как хрипящий сквозь помехи магнитофон – непристойный вопрос растянут, будто сорокапятку прокрутили на тридцать три оборота. Было бы интереснее, если бы машина разогнала его голос до болтовни сумасшедших бурундуков. Мозг опять заметно сжался. Меня тошнило и кружило, я смотрел из темноты на огонь и думал: может, моя судьба – стать одним из тех дохляков, которых обобщенная боль скручивает в перекати-поле и закатывает в сумасшедший дом. Я же не Хитклиф с десятью гончими и обширными охотничьими угодьями. Где та, что вцепится в меня и вытащит из загадки, всего лишь ведущей к следующей. Я потерял веру, пытаясь «разобраться, что к чему», множество голосов у меня в голове изо дня в день вразнобой перебирают варианты, ухищрения, расхождения, инструкции, направления. Все внутренние извивы языка и стиля. Я живу жизнью животного и пережевываю свое младенчество еще и потому, что постоянно повторяю одно и то же, но никогда не иду дальше – не виток, не спираль, а круг. Я заговорился до такой степени, что пропал в чаще, но, когда вернусь, будет ли мой язык понятен другим? Да и нужен ли он, этот общий язык, существовал ли он когда-либо в каком-либо из миров? Наверное, да. Еще до виселиц и гильотин одобрительные вопли, вылетая из огромной единой глотки, расходились точно такой же дугой. Королям не нужны ораторы. Волк из тьмы говорит с другими волками одними инстинктами. Думаю, он знает, как мало осталось его собратьев. На Айс-Рояль они без посторонней помощи контролируют свою популяцию. Этой ночью, когда потухнет огонь, я буду говорить с Вийоном и Марло. До сих пор я только плыл по течению.
Следующие дни крутились вокруг поездок в Стоктон, Модесто и Сан-Хосе с их безграничными раскаленными бобовыми полями. Я собирал очень медленно, изнемогая от жары и расчесывая тело, зудевшее от бобовой пыли и пестицидов. За каждую тридцатифунтовую корзину бобов я получал или шестьдесят центов наличными, или дырку в специальном талоне. Хозяйский бригадир предпочитал талоны, чтобы сборщики не разбежались раньше времени. В первый День я привез во Фриско четыре доллара и двадцать центов. В другие дни, когда не так донимали скука и Усталость, я зарабатывал долларов по семь. Многие мексы делали по пятнадцать, но у них имелось такое сомнительное преимущество, как многолетний опыт. Подрядчик меня постоянно задирал, но я лишь ухмылялся, как идиот. Позже, сам заделавшись на мичиганской ферме мудаком-начальником, я занимался тем же самым: болтался по полю и орал на лодырей. Из всех подобных занятий лишь сбор яблок напоминает цивилизованную работу: осень, прохладно, и не надо становиться раком. Огурцы по этому ранжиру располагаются в самом низу.
На четвертый день я не полез в ехавший обратно грузовик, а вместо этого прошел полдюжины миль до Сан-Хосе. На окраине заглянул в магазин, купил три грейпфрута и по пути их съел. В придорожной канаве постоянно кто-то шебаршился, но, стоило мне остановиться, тут же смолкал. Я разглядел мелких ящериц, производивших этот шум, и бросил в них несколько камней. Подбирать меня никто не хотел, зато машина, набитая подростками, развлекавшимися пусканием фейерверков, едва не снесла мне голову. Я вгляделся повнимательнее, решив, что вполне могу встретить их в Сан-Хосе и тогда уж точно не упущу шанс кое-кому накостылять. Грейпфруты были очень вкусными, но от сока промокла на груди рубашка – моя лучшая белая рубашка, провисевшая весь день на заборе, пока я с голой спиной собирал бобы. Вечером предстояли танцы, и мне хотелось получше выглядеть. Меня перло от двадцатидолларовой бумажки в правом носке и нескольких баксов в кармане. Дизельный грузовик проскочил мимо так близко, что я качнулся в струе воздуха. Свиноеб, должно быть, прицеливался специально. Я проникся глубоким сочувствием ко всем американцам кофейного цвета. Тяжелая работа, значит, тяжелые кулаки. Если ты не откладываешь гроши из своей жалкой зарплаты, как это делают приличные люди из Средневилля, США, будешь презираем всеми. Я вспомнил одного из своих дядюшек, он жил в лесу и общество крапчато-голубого и красного кунхаундов предпочитал людскому. Его милая жена, моя тетушка, умерла от рака, а старший сын не выжил после автомобильной аварии. На теле никаких следов, шея сломалась аккуратно и незаметно. На похоронах я смотрел на него вблизи и думал, что он не может быть мертв. Когда хоронили его мать, правда, ошибиться было невозможно – она похудела со ста тридцати фунтов до семидесяти и умерла у себя дома на кушетке, пока дети играли рядом с ней в карты. Они даже успели поцеловать ее на прощанье.
В двух местах меня почему-то завернули, но потом я нашел комнату в очень дешевом отеле.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24