А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Далеко вы направляетесь? – спросил он.
– В Калифорнию.
– Далековато.
На самом деле он сказал «путь неблизкий», но ни один образованный человек не поверит, что кто-то еще может так говорить. По-настоящему образованные люди держатся друг друга и разговаривают на некоем ура-патриотическом и одним им понятном наречии. Поднятая бровь может подразумевать множество смыслов. Вот почему я предпочитаю курить траву в одиночестве – мне просто не вынести этот культовый маскарад, хихиканье, многозначительные взгляды, «ох-хохи» и передачу энергии через бормотание. Эва мы где, и какие же мы четкие. Не особенно.
Старик разогнал свою колымагу до восьмидесяти. В этом их Вайоминге что ни водитель, то берсеркер. Читал, как один мужик въехал в стадо антилоп, переходивших дорогу, и задавил шестнадцать штук. Мясо отбили слишком сильно, даже есть нельзя. По радио рассказывали о ценах на скот – выбирай: тридцать два доллара центнер – это коммерческий, если на убой, то двадцать четыре. Фондовая биржа ранчеров. Сено уходит по двадцать два доллара за тонну.
– А вы далеко направляетесь? – спросил я.
– В Крестон, это тридцать миль за Роулинсом.
Должно быть, мелкий городишко. Никаких пробок, однако машины несутся так, что размазываются в воздухе. Мы приехали туда через два часа, считай под вечер, не обменявшись почти ни единым словом. Он только сказал, что глуховат еще с Первой мировой. Как-то я привозил в госпиталь для ветеранов несколько книг, и мне устроили небольшую экскурсию. Развалины. Бывшие солдаты лежат там по десять, двадцать, тридцать лет – возможно, только из-за неизлечимого страха. Один мой приятель пробыл на корейской войне всего секунду – после первой выпущенной в его сторону пули он, по его словам, нырнул под грузовик, где принялся орать, ссать и срать от страха. Позже, убедившись, что он не придуривается, медики отправили его домой. А тогда через несколько часов стрельба кончилась, и младший лейтенант полез вытаскивать этого психа из-под грузовика. Приятель сказал, что все еще рыдает по маме, папе и старым добрым США. Объявил психиатру, что боится темноты, собак, змей, электрических приборов и женщин – из всей связки ложью было только последнее. Психиатр спросил, мастурбирует ли он, на что мой друг ответил: часто и безрезультатно. Затем поведал, что с детства мечтал жениться на профессиональном футболисте, и психиатр сказал, что мой приятель пиздливый трус, однако все равно отправил его домой с целыми руками и ногами. Теперь приятель работает страховым оценщиком и рассказывает о воображаемых военных подвигах. Когда мы встречаемся на улицах нашего городка, он отводит взгляд, хотя прекрасно умеет говорить любезным тоном не хуже всех прочих страховых агентов: «Не желаете ли чашечку кофэ?» Нет, спасибо. В Крестоне я зашел в забегаловку, съел горячий сэндвич со свининой и целой лужей мясного соуса Плакат над кассой гласил: «В случае атомной атаки заплатите по счету и бегите что есть мочи». Ха-ха-ха. Я поставил «Тему из „Пикника“» и поразмышлял о трагической судьбе скитальца. Посмотрев это кино, я втрескался в Сьюзен Страсберг. Может, в каком-нибудь городишке я сойду за Уильяма Холдена, тогда прекрасная девушка уведет меня на берег реки и предложит нечто особенное из запасов своей провизии.
На фривее я простоял всего несколько секунд, меня тут же подобрали студенты с нью-йоркскими номерами. Двое на переднем сиденье болтали о школьных делах. Они ехали в Солт-Лейк-Сити в гости к приятелю, затем в Калифорнию.
– Ты ковбой? – спросил водитель.
– Ага, – сказал я, надвинул на лоб шляпу и уснул.
Ястреб сидел в гнезде. Я обругал себя за то, что прозевал его прилет. Он огляделся, коротко подергав шеей, затем вроде бы задремал, как совсем недавно я сам, из-за чего и пропустил его появление. Моя любовь к природе выглядит несколько бомжевато: почти во все рюкзачные походы я отправлялся, навесив на себя громоздкий груз бурбона, – тяжело, но необходимо. Зелье приходится растягивать – а то не утерплю, вылакаю все, и надо будет уходить из лесу пораньше. Во время охоты пить нельзя, но часто я все же прикладывался к плоской алюминиевой фляжке. Как-то в очень холодный день мы с приятелем, высматривая в засаде уток, приговорили целую бутылку, а когда проснулись, оказалось, что уже стемнело. Долго пришлось мучиться, бродя по лесу в поисках машины: мы дрожали от холода, спотыкались и налетали на невидимые деревья. Потом заглянули в кабачок, чтобы взбодриться и обсудить нашу не-охоту. Прилетали ли утки во время нашего полукоматозного сна? Возможно. Мы несколько часов поиграли в бильярд, после чего пожали друг другу руки и поклялись на следующей утиной охоте ни в коем случае не пить. А то, знаете ли, дело могло кончиться самострелом. Шестнадцатый калибр и пуля «магнум» номер четыре с близкого расстояния разрубит человека пополам. Что если во время беспокойного сна щелкнет предохранитель и случайно нажмется курок. Бах. Или даже бах-бах-бах, если ружье полуавтоматическое. Охотник погиб в результате несчастного случая.
С полчаса я понаблюдал за птицей, потом ястреб, видимо, почувствовал, как я шевелюсь. Рванулся вперед, пятифутовые крылья замолотили воздух, и стал описывать надо мной все более высокие и широкие круги. Величиной почти с беркута – эти частенько уводят у скоп добычу, они лучшие охотники. Беркут вблизи внушает трепет. В Техасе есть специальный клуб пилотов-ранчеров, со своих аэропланов они настреляли уже тысячи беркутов. Надо же защищать овец. С большим удивлением они отметили, что с каждой миграцией орлов становится все меньше. Стать бы орлиным Робин Гудом и сшибать с небес их пакостные «цессны».
Солт-Лейк-Сити на рассвете, когда любовники посапывают на своих подушках и ждут звонка будильника. Тысячи лун тому назад эту долину захватили мормышки; они благоденствовали, пылко пойобывая многочисленных жен, и трудились в поте лица, возделывая невозделанные души индейцев. Потом пришел, как говорят французы, великий crise и нагнал на всю долину жуткий, едва ли не глобальный кошмар в виде тучи саранчи, закрывшей солнце. Мормышки молились ангелу Моронию (оцените имя), и – куда денешься – на бреющем полете прибыл боевой строй орущих чаек, миллион кулдыкающих мессершмиттов. Долина была спасена, а мормышки поклялись не брать больше в рот кофе, чай, сигареты и алкоголь. История слегка искажена, однако с самой ее сутью я обошелся очень бережно, главная артерия важнее второстепенных индивидуальных клеток. Истина, как нам теперь известно, заключается в том, что одна птица съедает ровно сто кузнечиков, после чего улетает прочь. На следующий день молящиеся принесли в жертву утренний кофе, который все равно был дорог – одна доставка фунта зерен из Сент-Луиса обходилась почти в три доллара. В благодарность за прилет чаек мормышки отказались от своих дорогих пороков и стимуляторов. Не так чтобы уместная жертва, ведь чайки все равно не пьют и не курят. В центре города выстроили здоровенную фигу и решили, что в это здание имеют право входить только избранные. Можно заглянуть в пристройку и побродить по музею, набитому пионерскими артефактами, или послушать хор, поющий «Боевой гимн», но даже и не пытайтесь проникнуть в храм. Его охраняет раса гигантских чаек, натренированных, как охотничьи соколы, – «белый» эквивалент бессмертных воронов, сторожащих лондонский Тауэр. Ходят слухи, что негров не пускают в священники, потому что они дети Хама – и не того хама, что у нас зовется ветчиной. Ветхозаветного Хама Сосисок, которые избранному народу не полагалось есть, хотя кое-кто втайне от всех очень их любил и ел по ночам. Застуканные за этим делом, они, чтобы не раскрывать тайну своих любимых рецептов, покинули Иудею и ушли на юг, в Африку, где экваториальное солнце за много лет зачернило им кожу. Вот почему их теперь не берут в священники. Странно, что мормышки – большие любители ветчины и сосисок, но времена меняются. Трудно сказать что-либо плохое об этом благочинном народе – с некоторыми я дружу и не раз видел, как они передергиваются, точно от боли, когда я пью кофе со сливками, сахаром или просто черный. Если кто угодно, пусть его зовут хоть Смит, Джонс или Браун, надумает выкопать очередные каменные скрижали, нужно обязательно придавить их ногой, прежде чем все вообще выйдет из-под контроля. «Сан-ка» – дело тонкое.
Я поспешно выпил чашку кофе и спросил официантку, как быстрее всего попасть на пересечение 40-го шоссе с 80-м, чтобы выбраться из города и отправиться по пустыням Невады в долгую дорогу к Рино. Она сказала, что, хоть и прожила здесь всю свою жизнь, дороги у нее в голове никогда не укладывались прямо. Она знает дорогу на Прово и дорогу на Хебер, но это все в другую сторону. Голова у нее была забита пометом чаек и маслом саранчи, наверное, поэтому она сидела за стойкой в этой забегаловке.
– Хороший у вас город, – сказал я.
– Нам тоже нравится, – ответила она, улыбаясь и прикрывая зубы верхней губой.
Зубы слегка отливали зеленью. Не хватает кальция?
Я бродил по округе, пока не наткнулся на жизнерадостного полицейского и не спросил его, куда мне идти. Тот посмотрел так, будто у меня в скатке припрятаны автоматические пистолеты и ядовитые гады, однако указал путь с вежливостью, которую редко встретишь в городах Востока. Благочинный народ, снова подумал я, – никакой тебе содомии, инцеста, дури и порнографии, на кухнях шик-блеск, девицы невинны и умеют готовить мясной соус. До перекрестка я шагал не меньше двух часов, однако прогулка среди изумрудно-зеленых росистых лужаек и уютных бунгало оказалась приятной, если не считать проснувшейся спозаранку дворняги. Под рычание и гавканье этой псины я пятился задом целый квартал, спрятав в ладони пятидюймовый пружинный нож. Дикого вида помесь овчарки с терьером. Если бы прыгнул, пришлось бы полоснуть ножом по мохнатому горлу. На самом деле он добрался бы до моей руки раньше, чем я успел бы вытащить лезвие. Резвый, падла. Но не мог же я разгуливать по городу с ножом наголо – все местные мамаши, успевшие проснуться и заняться завтраком, тут же вызвали бы полицию, и мой неаполитанский пружинный нож с костяной ручкой изъяли бы как вещественное доказательство.
Рядом с хайвеем я заглянул в кафе дальнобойщиков, взял кофе и стал умоляюще смотреть на водил. Зная прекрасно, что «страховка» не разрешает им брать попутчиков, недаром на каждом лобовом стекле красовалось клеймо «НЕ ПОДВОЖУ». Я сел рядом с немолодым битником, и он бросил на меня беглый взгляд сквозь изогнутые дугой темные очки.
– Может, возьмете?
– На бензин деньги есть?
– А то.
В результате я пронесся через всю Неваду в немощном «додже» вместе с безработным музыкантом. Неловкость держалась, пока мы не проехали Великое Соленое озеро, не миновали Вендовер и не въехали в Неваду, второй по злобности штат в стране, лишь чуть-чуть отстающий от Техаса. Перед тем как добраться до Элко и остановиться перекусить, мы четыре часа подряд проговорили о джазе и абсолютно одурели от того, что называли «Юкатан-голд» По аналогии с «Акапулько-голд» – сортом высококачественной мексиканской марихуаны.. Примерно через сутки нам предстояло прокатиться по Бэй-бридж и въехать в Сан-Франциско, если, конечно, машина выдержит стоградусную жару Невады.
По моим прикидкам, я выбрался из папоротниковой засады часа в три пополудни, солнце было теплым и ласковым, а легкий ветерок позаботился о комарах. Озеро покрылось рябью, вода невысокими волнами накатывала на дальний берег. Ни с того ни с сего мне вдруг стало весело – самым важным на свете казалось то, что этот лес мог быть далекой китайской провинцией четыре тысячи лет тому назад. Ни единый самолетный след не осквернял небо, птицы погрузились в послеполуденное молчание, лишь в вышине почти неразличимо парил гриф-индейка. Поговорю-ка, пожалуй, сам с собой по-китайски и посмотрю, не заявится ли в эти болота ФБР. Я подумал было пройти вдоль озера дальше и поисследовать новые территории, но отбросил этот план ради рыбалки в устье ручья или у бобровой запруды. Мне нужно много рыбы, чтобы за ужином наесться до отвала, тогда легче приходит сон, и никаких тебе фантазий о виски.
Вода у ручья оказалась взбаламученной, ей явно не хватало утренней прозрачности. Журналисты, пишущие «про природу», очень любят сочетание «чистая, как джин» вода. На мой вкус, пора переключаться на «чистая, как водка». Не говоря уже о том, что подавляющее большинство этих писателей недоумки, о «дичи» они знают лишь то, как ее ловить и убивать. Стараясь не шуметь, я медленно зашагал к бобровой запруде. Еще до того, как показалась эта лужа, послышался предупреждающий плюх. Папа-бобр на посту, и вот они уже сидят в своей хатке, недоумевая, кто же это вторгся в их владения. Звуки, словно шлепанье по воде боковиной весла. Греби потише, говорил отец, а не то разгонишь окуня. Меня напугала вспышка молнии, и я забыл, что нужно потише. За что огреб его любимое ругательство, годившееся только для мужской компании: «ебать-тебя-христом-на-вагонетке». Я иногда тоже так ругаюсь, получая в ответ ошеломленные взгляды выпученных глаз. Материться я выучился в пять лет, меня не смущали ни намыленная шея, ни общее порицание. Одна девушка сказала: мой папа никогда так не выражается. Будь я твоим папой, я не корячился бы сейчас в этом «бьюике-дайнафлоу». Она потом изрекла, когда мы сидели в «Русской чайной»: секс – это иногда так скучно. Ага, в доме для престарелых или с раком кишок. Я копался в болоте в поисках червяка, личинки или многоножки. Не люблю брать в руки многоножек и вислокрылок, но из них получается хорошая наживка, главное, чтобы крючок был небольшой. Ложь во пропитание. Я обманываю рыбу и питаюсь ее телом. Сидеть в засаде на болоте, пока не прискачет куропатка; отстрелить ей голову, проткнуть тушку зеленым ивовым прутом и пожарить на костре. Из-за нетерпения дело всегда кончалось тем, что мы съедали куропаток полусырыми. Вгрызаясь в почерневшую кожу, мы представляли дикарей, занимавшихся тем же и там же, где мы сидим сейчас. Странное чувство, когда вдруг находишь наконечник стрелы – посреди пашни, или в водостоке, или в овраге, где вода разъела почву. Когда ты молод, весь лес для тебя – «охотничьи угодья», и тебя ошеломляют наконечники стрел, ведь это следы, оставленные предыдущими охотниками. Прочитанные в отрочестве Сетон Томпсон, Кервуд, Джек Лондон, почти весь Зейн Грей, Кеннет Робертс, Уолтер Эдмондс сегодня звучат почти ругательно. А я ведь даже не сдвинут на экологии. Отец отдал этой земле всю свою жизнь и получил за свои старания мало радости. Моя несчастная восприимчивость радикала распухает, как динамит или пластиковая взрывчатка. Но я никогда не призывал делать людям больно, мне претит сама эта мысль. И я не знаю, как поступить с противоречиями – если бы только можно было взорвать «Доу» или «Виандот кемикл» так, чтобы никто из людей не пострадал и не остался без работы. Под елкой нет подарков, какая-то гадина взорвала папину фабрику, и у нас совсем нет денег. На ужин лярд из армейских неликвидов и морские бобы. Лица становятся землистыми. По пути к проходной я бы остановился в таверне, взял бы пару двойных и послушал, как Бак Оуэне поет «Время плакать пришло, ты меня покидаешь», музыка – это комок в горле, до сих пор не могу слушать «Петрушку» Стравинского, любимую пластинку сестры. Перед моим отъездом в Нью-Йорк мы зажгли красную свечу и слушали эту пластинку вместе. Еще читали Уолта Уитмена и Харта Крейна. Мне было восемнадцать лет, ей тринадцать. Но если в самом уязвимом возрасте прочесть все романы Зейна Грея и другие, про которые я говорил, то ужиться с настоящим просто невозможно. Где то далекое поле? Становиться радикалом и устраивать марши в защиту доисторического газона и мира во всем мире – тоже не выход. Я никогда не чувствовал себя частью общности, разве только когда занимался любовью; что-то общее у меня с деревом, или со зверем, или когда я совсем один у реки, или в лесу, или на болоте. Я не считаю это достоинством, просто неприкрытый факт. Один либеральный журнал, описывая такой образ жизни, употребил слово «жульничество». Одно время я думал, что мне нравится Кропоткин. Мои предки – те, что были обучены грамоте, – считали себя популистами. В одиночестве нет романтики.
Сан-Франциско. Вот он, золотой город моих надежд. Вы только посмотрите на эту толкотню в полдень на Гиэри-стрит. Как и сказано в путеводителе, все одеты в шерстяные свитера и очень элегантны. Может, не в моей части города. Музыкант, высаживая меня из машины, сказал, что в Блэк-Хоке ему обещано выступление и чтобы я заглядывал. Вряд ли, с моими финансами. Единственный галстук удавился до веревки, когда я в автовокзальной камере хранения впихивал скатку в ячейку.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24