А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Проснувшись, Красюк увидел Сизова возле костра. Он отряхивал сучья и подкладывал их в костер. Наблюдая за ним, Красюк вспоминал ночное свое приключение: сон это или все было на самом деле? Наконец спросил:
- Чего это было ночью-то?
- Енотовидная собака, - ответил Сизов и кивнул куда-то в сторону.
Приподнявшись, Красюк увидел сначала след на примятой мокрой траве, затем разглядел возле костра серый комок убитого животного длиной с руку, с острой мордой и короткими лапами.
- Ловок, ничего не скажешь. И как ты ее углядел в темноте? восхищенно сказал Сизов. - Не деликатес, ну да с голодухи сойдет.
- Я? - удивился Красюк.
- А кто же? Понимаю, сама подошла. Ну да и ты не промахнулся, молодец. Ее ведь искал ночью-то?
Красюк промолчал. Ему было и смешно, и вроде даже как-то неловко.
Енотовидной собаки хватило ненадолго. Уже к вечеру от нее остался небольшой кусок, который Сизов, не обращая внимания на ворчание Красюка, отложил про запас...
И снова они шли, то взбираясь на сопки, то скатываясь с них в болотистые низины. Почти не разговаривали даже тогда, когда валились на траву, давая ногам короткий отдых. И снова ночевали у дымного костра, уставшие, опухшие от комаров и мошки.
К исходу следующего дня голод снова стал одолевать их. Лес был полон живности, но без ружья нечего было и надеяться добыть что-либо.
В небе кружили орлы, сытые, неторопливые: еды для них хватало. В одном месте орлов было несколько, они пролетали над кронами деревьев, высматривая добычу.
- Охотятся за кем-то, - сказал Красюк, останавливаясь.
Ему вдруг пришла в голову мысль поживиться за счет орлов. Выследить, когда они накроют жертву, и подбежать, отнять. И он принялся рассуждать о том, что выслеживают орлы кого-то крупного, иначе чего бы охотились стаей. А крупного зараз не сожрут, что-то да останется.
- В эту пору орлы птицами питаются, - пояснил Сизов.
- Значит, чего-то другого захотелось. Когда хочется, разве с порядками считаются?
Орлы снова скрылись в кронах деревьев. Но вот где-то в листве раздался резкий, как выстрел, орлиный клекот, и вся стая вскинулась, кругами пошла к земле. И тогда стало ясно, за кем так настойчиво охотились орлы. Это был заяц, молодой и неопытный. Он выскочил из травы и поскакал по голому склону сопки, слишком уверенный в своих быстрых ногах. Орлы закружились быстрее и вдруг резко, один за другим, ринулись вниз. Короткий шум, короткий вскрик, похожий на плач ребенка, судорожная возня в траве.
Красюк сорвался с места и побежал туда, где шевелился серый клубок. Орлы неохотно разлетелись, унося в когтях серо-бурые комки. А на том месте, где они только что бились, было пусто. Валялись птичьи перья, клочья шерсти, на траве алели пятна крови.
- Быстро работают, - вздохнул Красюк.
- Тайга беспощадна, - подтвердил Сизов.
После этого случая еще сильнее захотелось есть. Попробовали жевать молодые побеги сосенок, но от них во рту было как от канцелярского клея.
Тайга, в которую они углублялись, становилась все темнее. Лианы толщиной с ногу вползали по стволам лиственниц, свисали оттуда причудливо изогнутыми петлями, похожими на удавов. Петли лиан потоньше перекидывались со ствола на ствол, скрывая небо. На прогалинах была сухость летнего дня, а в чаще, на звериной тропе, стояла влажная прохлада, и камни у корней деревьев лоснились от сырости.
- Когда на этих лианах созреют ягоды, к ним слетятся птицы, сбегутся звери, - говорил Сизов, шагая впереди и не оглядываясь на Красюка. - Кишмиш вырастет...
- Пока он вырастет, мы ноги протянем.
- Иногда прошлогодний сохраняется. Надо поискать.
Он свернул в чащобу и скоро возвратился, держа в руках кисть ягод, похожих на усохший виноград. Они поделили эти ягоды, разжевывая, насладились неожиданным для тайги вкусом южного инжира. Принялись искать еще, но ничего не нашли.
Скоро открылась болотистая равнина, заросшая редкими кедрами, соснами, елями и разбросанными копнами густого подлеска. Осоки стояли в пояс. В зарослях трав ноги то и дело попадали в похожие на ловушки петли вьющихся растений.
Пока преодолевали эту равнину, совсем выбились из сил. Добравшись до сухого места, Красюк повалился в траву и заявил, что желает точно знать, почему они идут черт-те куда, а не направляются прямиком к упавшему вертолету.
- Прямиком? - удивился Сизов.
- Я же тебе все рассказал, а ты говорил, что знаешь тайгу.
- В тайге прямых дорог нет.
- Мне надоело с голоду подыхать.
- Я не лагерное начальство, чтобы мне приносить жалобы. Иди и не ной. А пойдем мы сначала к Оленьим горам. Там была наша геологическая база и остался склад. Там не пропадем...
- В другую сторону?!
- Почему в другую? По пути это, я знаю. Потом пойдем к круглому озеру, над которым вы пролетали. От него и будем танцевать.
- Ну, если знаешь...
Красюк умолк на полуслове, испуганно уставился перед собой. Неподалеку, из-за ствола старой пихты на него смотрели большие неподвижные глаза. Затем показалась черная голова с длинными, торчащими из пасти клыками. Животное то ли не замечало людей, то ли не обращало на них внимания, пережевывая длинную бороду мха, свисавшую с пихты. Было оно небольшим, не выше, чем по колено, но поразительно изящным и статным.
В первый момент Красюк даже не подумал, что это может быть их пищей. Опомнившись, поднял руку, собираясь бросить нож, но животное исчезло так же внезапно, как и появилось.
- Кто это? - отойдя от странного чувства то ли испуга, то ли восторга, спросил он.
- Кабарга. - Сизов вздохнул. - Удивительное у нее мясо, вкусное.
- Чего ж рот разинул, если вкусное?
- Бессмысленно гоняться за кабаргой. Быстра...
И тут Сизов вспомнил о веревке. Отойдя подальше, растянул на звериной тропе веревочную петлю, привязал конец к ближайшей сосенке.
Весь этот вечер они вспоминали о кабарге.
- Знаешь, что у нее самое ценное? - говорил Сизов, устраиваясь спать на мягких ветках пихты. - Мускус. Есть у самцов на брюхе такой мешочек с два пальца величиной, а в нем - красно-бурая масса, как мазь, с очень сильным и стойким запахом. Если высушить ее - никакого запаха нет, смочить - опять пахнет. В Индии, когда дворцы строили, мускус в известь добавляли. Века прошли, а стены все пахнут. Можешь представить, что это значит для парфюмерной промышленности...
Красюку не терпелось сказать, что ему до лампочки вся эта парфюмерия, но он сдержался, промолчал.
Утром веревочная петля все так же, никем не задетая, лежала на тропе, и они, напившись из ручья, пошли дальше в сопки, которые вздымались одна за другой, лохматясь, как хребты заснувших великанов-медведей. Много раз они видели убегавших косуль, слышали довольное сопение жующих кабанов, но подкрасться, догнать животных не удавалось. Однажды разглядели с вершины сопки пасущихся изюбров, долго наблюдали за ними, глотая голодную слюну. Потом кто-то спугнул зверей, и они умчались быстрее ветра.
Птицы мельтешили в листве, белки порхали с дерева на дерево, полосатые бурундуки, поднимаясь на задние лапы, с любопытством рассматривали приближавшихся к ним людей. Красюк кидался ловить их, но бурундуки ловко увертывались и куда-то исчезали, словно проваливались сквозь землю.
В одном месте прямо перед ними, на тропе, крупная куница - харза настигла подросшего лисенка. Она не торопилась, словно ничуть не боялась людей, стояла и смотрела на них, не выпуская из зубов лисенка, поблескивая золотистой шкуркой, пошевеливая черным хвостом, красивая и независимая. Красюк, не помня себя от голода, кинулся к ней, но харза, даром что коротконогая, только шевельнулась, мелькнула и пропала в зарослях папоротника. И лисенка унесла, не выпустила. Что ей лисенок, этой крупной кунице?
Красюк взвыл, хватил палкой о ствол сосны, повернулся к Сизову.
- Если жратвы не найдешь, тебя сожру, так и знай.
- Найдем, - спокойно ответил Сизов. - Если не будем психовать и пойдем быстрее. Уже недалеко. - Он помолчал, раздумывая, говорить или нет, и все же добавил: Ты вот что, не бегай по тропам-то. Здесь всякие люди ходят, не ровен час - на самострел напорешься или в яму угодишь. Иди сзади и помалкивай. Терпи. Без терпения в жизни ничего не делается. Не знал? Так знай, приучайся жить по-человечески.
Он сам удивлялся своим словам. Человека, который, похоже, привык жить только своей прихотью, паразитировать на человечности, учить жить по-человечески? Но ведь кто-то должен учить этому, если родители не научили?
"Ну, ничего, - подумал он, - люди не научили - тайга научит. Здесь или терпи, или прощайся с жизнью". Такой дилеммы в человеческом обществе не ставится. Но "Зеленый прокурор" иначе не судит.
- Что они, гады, самострелы-то ставят? - возмутился Красюк. Это же запрещено.
Сизов рассмеялся: человек, не признающий запретов, вдруг вспомнил это слово.
Он понимал блатных: кроме собственного каприза для них ничего не существует. Кичатся корешами, а на самом деле маются в беспросветном одиночестве: каждый - один, как перст, никому не нужный и сам себе опостылевший. Именно этим чаще всего и объясняется гипертрофированное презрение блатных к человеческой личности.
А у Красюка появилась цель жизни, и он теперь считал, что не имеет права рисковать собой. Раньше был рабом собственной прихоти, стал рабом собственности, которую собирался обрести. Психология раба - она и для богатого собственника остается главенствующей.
Сизов понимал, что теперь его невольный спутник будет терпеть лишения, только бы добраться до золота. Он и убьет, не задумываясь, если кто-то покусится на его богатство. И доброе дело сделает, если это будет нужно. Но привычки есть привычки, не считаться с ними тоже нельзя: недоглядишь сорвется в безвольной истерике, наделает глупостей.
- Хорошая у тебя фамилия - Красюк, - сказал Сизов, чтобы отвлечь своего спутника от навязчивых мыслей о еде.
- Папочка удостоил. Сделал и смылся.
- Что сделал?
- Да меня ж, чтоб ему на том свете. А лучше - на этом... Углядел смазливую хохлушку, поманил, и она, дура, пошла...
- Разве можно так про мать?
Красюк долго не отвечал, шел сзади, смотрел в землю и молчал.
- А потом? - спросил Сизов.
- Потом она меня народила.
- А потом?
Красюк засмеялся.
- Потом купила мне голубей.
- Зачем?
- Чтобы не скучал мальчик, не баловался. Так и стал я голубятником. Он опять засмеялся, но как-то иначе, безрадостно. - Когда меня первый раз прищучили и назвали голубятником, я даже обрадовался. Да, говорю менту, я всего лишь голубятник, отпусти, дяденька. А оказалось - признался. Оказалось, "голубятники" - это те, кто лазают по чердакам и воруют белье, которое сушится на веревках. Надо же, воровал, а не знал. Вот какая школа получилась.
- А потом?
Сизов заинтересованно слушал. Не оборачивался, боясь помешать откровенности. Откровенность пуглива, это ж почти исповедь. А исповедь всегда на грани раскаяния. Недаром католические священники прячутся в специальные будочки, чтобы исповедующиеся не видели их, не стыдились обнажать души.
- Тогда я выкрутился. Решил: не буду "голубятником". И стал "форточником".
- А это что такое?
Многое узнал Сизов за время заключения. Наслушался про "карманников", "мокрушников", "медвежатников", "филонов-малолеток", а вот про "форточников" не слыхал.
- Первая ступень академии, - объяснил Красюк. - Открывал форточки для "домушников". Дело было верное: открыл и знать ничего не знаю... А все равно замели, и я тогда чуть не загремел в тюрягу. Потом чуть не стал "домушником", да сообразил, что ленив я для этого. "Домушник" - это же артист, исследователь. Без хорошей разведки можно оказаться в таком доме, где кроме тараканов ничего и нету. Хотел заделаться "гопстопником". Там хлопотать не требуется, сиди в тенечке, жди, когда купец сам к тебе подвалит. Но тут началось вокруг такое, что человеку с моими талантами, как я поначалу думал, просто грешно мелочиться. Кинулся за большими деньгами в бизнес, а там такая толпа - не протолкнешься. Пришлось податься в охранники. О своих воровских увлечениях, конечно, промолчал, а то бы не взяли... Ты меня слушаешь?
Последнюю фразу он выкрикнул, и лес отозвался глухим ворчливым эхом. Сойки - первые охотницы до всяких скандалов - заверещали над головой.
- Так всю академию и прошел, - помолчав, снова заговорил Красюк. Когда судили, мамаша номер отмочила: встала на колени и просит: "Помилосердствуйте, граждане судьи!"
- Плакала? - спросил Сизов.
- Ясное дело.
- Ну и как? Помогло?
- Не знаю. Только получил я тогда условного.
- Значит, сам себя судил?
- Как это?
- Каждый человек - сам себе судья. Знает, что делает, и знает, что за это получит...
- А ты знал, когда убивал?
- Я ничего не знал. У меня сто шестая, неумышленное убийство.
Впереди мелькнул просвет, и скоро они вышли на склон, откуда открывался красивый вид на дальние сопки, бесконечные, как волны на море, разноцветные, словно раскрашенные широкими мазками акварели. Меж ними зеркалом блеснула вода.
- Пришли, - облегченно сказал Сизов.
- Куда?
- К озеру.
- К тому, где золото?
- Это другое озеро.
- То самое, где твой склад? Давай пожрем скорей и пойдем дальше.
- Не торопись. Отдохнем, оглядимся, рыбку половим. Может, зверя какого поймаем, к озеру они на водопой ходят...
* * *
Хопер не рассчитывал, что так повезет. Дверь в квартиру Пешнева была не заперта, и дома никого не оказалось. Он сразу увидел ружье, висевшее на стене, и патронташ рядом - на спинке стула. Тускло поблескивали патроны, глубоко всунутые в гнезда. Их было много.
Он снял со стены ружье и вдруг почувствовал, что кто-то стоит за его спиной. Резко обернувшись, увидел в дверях пятилетнего сынишку Пешнева. Этого шустрого мальчишку все знали и любили, и вольные, и зэки. И он всех знал.
- Отец просил ружье принести, - соврал Хопер первое, что пришло в голову.
- Папа?
- Да, папа, папа. Он там медведя караулит, а как без ружья, верно?
- Верно, - согласился мальчишка.
- Вот он меня и послал.
- Я маму позову.
- А где мама?
- У соседей.
- Позови.
Мальчишка убежал. Хопер схватил патронташ и быстро вышел, скользнул в кустарниковую поросль за домом.
Он не шел, а летел по лесу, как на крыльях, в радостном возбуждении. Удача в самом начале предвещала полную удачу.
Лес в этом месте был редкий. Пришлось уйти в него поглубже и сделать изрядный крюк, прежде чем он вышел на знакомую дорогу, ведущую к новому вахтовому участку.
Еще через полчаса он увидел брошенные на дорогу мотки колючей проволоки. Трава на обочине возле этого места была вся измята, и Хопер понял: то самое место, где медведь задрал конвоира и где его должны были дожидаться Рыжий и Паря.
Хопер прошелся немного вперед, потом столько же назад, никаких следов своих подельников не обнаружил. Снова вернулся к куче проволоки, сел на землю и стал ждать, положив ружье себе на колени. Хотелось лечь и подремать, как в бараке в это время. Но на солнце было жарко, а в тени донимали комары. Да и понимал он: спать нельзя, вдруг кто пойдет по дороге да увидит его.
Чтобы прогнать расслабляющую дремоту, принялся считать да осматривать патроны. И вскочил. Заряженных было всего четыре. Остальные - пустые гильзы, вставленные в патронташ.
Это открытие Хопра встревожило: накладка с патронами показалась плохим предзнаменованием. Он закинул ружье за спину, нервно прошелся по дороге и вдруг заорал:
- Ры-ыжий! Паскуда!..
Крик показался совсем не таким грозным, как он рассчитывал, а тонким, почти визгливым. В бараке кричать не приходилось, там внушительнее звучал его тихий бас, полный угрозы.
Зашуршали кусты, и на дорогу вышел Паря, всклокоченный, заспанный.
- А мы тебя заждались, - сказал он, широко зевнув.
- Это я вас заждался. Дрыхнете, гады!
- Сам велел на дорогу не выпячиваться. Так мы в сторонке. Приняли по маленькой, закусили и ждем.
- Закусили?!
Хопер бросился в кусты, откуда только что вышел Паря, увидел следы недавнего пиршества. Колбаса, которую он сгреб со стола у Дуба, искромсанная кусками, валялась в траве рядом с ломтями хлеба, с разорванными пачками печенья. Была и бутылка, наполовину налитая мутным самосвалом. Поодаль стояла алюминиевая кастрюля, явно стыренная с кухни. В ней темнели комья загустевшей пшёнки. А рядом с кастрюлей, закрыв лицо пустым вещмешком, спал Рыжий.
Хопер пнул его в бок, холодея лицом от злости, заорал:
- Разлеглись, мать вашу!..
- Ты чего, Хопер? - Паря попятился от него в кусты. - Мы тебя не забыли, оставили тебе...
- Что будете завтра жрать? А послезавтра? Помощнички! Катитесь обратно к чертовой матери!
Он замолчал, подумав вдруг, что обратно их отсылать никак нельзя: знают про золото, разнесут. Мелькнула мысль - не пожалеть двух патронов на этих двух паскуд. Только тогда на тайгу уж не спишешь, на нем повиснет мокрое дело.
Опомнившийся Рыжий не огрызался, молча ползал на коленях, собирал в вещмешок разбросанные продукты. Взял в руки бутылку, поднял странно сведенные к носу, виноватые, как у собаки, глаза.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20