А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


- Что ж он - в людей стрелял? - засмеялся Красюк.
- Аборигены этих мест всех называют "людя" - зверей, птиц, деревья, даже тучи, - пояснил Сизов.
Как ни стремился он в дорогу, но понимал: ни до золота Красюка, ни до Никши сейчас ему не дойти. Прав Чумбока: надо отлежаться, избавиться от навалившейся свирепой простуды...
"Все проходит", - говорил древний мудрец. "Самый отъявленный лежебока рано или поздно поворачивается на другой бок", - так говорил Саша Ивакин, друг и товарищ, с которым они вместе когда-то служили на заставе. И фортуна тоже рано или поздно поворачивается. Потому что постоянство несвойственно этому миру. Вот и они, измаявшиеся в тайге, добравшись до тихой обители этой избушки, - пили настоящий крепкий чай, приправленный ароматными травами, ели вкусное посоленное мясо, валялись на мягком мхе, наслаждаясь жизнью. И как это часто бывает с людьми, благополучно избежавшими ловушек судьбы, жаждали бесед, общения, шуток. Исполненные благодарности своему спасителю - широколицему Чумбоке, они добродушно подшучивали над ним. Так подобранный на улице щенок, обогретый и накормленный, заигрывает со спасшим его человеком, покусывает, повизгивает.
- Скажи, Чумбока, ты тигра видел? - спросил Красюк, отваливаясь от стола.
- Видела, видела, - закивал Чумбока.
- Испугался?
- Пугайся нету. Моя ему мешай нет, он мне мешай нет.
- Почему же не стрелял?
- Тигра - большая людя.
- Людя, людя... У него же шкура дорогая.
- Тигра вся дорогая.
- Как вся? А чего кроме шкуры-то?
- Вся. Зубы болей - бери усы тигра, живота болей - бери живота тигра, кровь пьешь - сильный будешь, зубы - дыши лучше, кости тигра - тоже лечи, все лечи.
- Скажи, а ты не шаман? Больно хорошо все знаешь.
- Глаза есть - гляди, сама все знай.
- Я вот тоже в тайге живу, - он чуть не сказал "в колонии", - а ничего про лес не знаю.
- Ветер тайга летай, прилетай, улетай - ничего не знай. Белка тайга ходи, смотри нада, кушай нада - все знай.
Сизов рассмеялся - такой житейской мудростью повеяло от слов Чумбоки. А может, подумалось, он это специально для Красюка сказал, живущего как перекатиполе?
- Ворона - глупый людя? - спросил Чумбока, решив, видимо, что объяснил недостаточно. И пояснил: - Ворона - хитрый людя. Весь тайга носами гляди, зря летай нету, хорошо тайгу знай.
- А шаманов ты боишься?
- Зачем боись? Вся шамана - хитрая людя, росомаха они.
Он помолчал, попыхивая своей трубкой.
- Раньше я сильно боись шамана. Маленько шамана плутай, маленько обмани, моя больше не боись шамана.
- Украл он, что ли, чего? - спросил Красюк.
- Украл, украл, - обрадованно закивал Чумбока. - Много-много солнца назад. Лежало на земле много-много снега. Тот год я привел свою фанза жена Марушка. Моя ходи река, леда дырка делай, рыба лови. Ложись рядом дырка, слушай, что рыба говори. А вода - буль-буль-буль. Моя понимай: вода рыбой говори. А потом рыба прыгай леда и шибко-шибко бегай. Моя пугайся, бросай все, беги фанза, говори жена Марушка: "Рыба глупый сделай, не вода, а леда жить хочет. Что делать будем - ой-ой-ой!" Марушка кричи: "Бегай стойбище, зови Зульку шаманить". Моя бегай шамана. Шамана ходи бубнами леда, говори: "Рыба глупый болей, табу этой рыба, кушай не моги, сам глупый станешь. Камлать надо место, снимать табу". Марушка проси: "Сколько плати камлать?" Шамана отвечай: "Олешка одна, выдра одна, рука соболей".
Чумбока растопырил пальцы правой руки, показывая, помахал ими перед собой. Красюк захохотал:
- Ну и Зулька! Почище нашего Оси с Подола.
- Марушка говори: "Ой-ой-ой! Мы люди бедный, где бери столько?" продолжал Чумбока, и глаза его лукаво поблескивали. - Проси Зульки-шамана: "Когда камлать начни?" - "Ночь, луна ходи туча - камлать начни". Сидим ночь, луна ходи туча. Луна вернись и свети шибко, шибко. Наша гляди на леда: шамана вместо камлать клади наша рыба нарты, собака корми. Моя злись, как медведь берлога. Моя скачи фанза, прыгай сохатым тальник, кричи сердитый медведь. Шаман пугайся, бросай нарты и бубен, бегай леда, кричи: "Шатун! Шатун!" Шаман беги, я сам шамани...
Посмеялись над забавным рассказом, и Красюк спросил:
- Признавайся, Чумбока, врешь ведь все? Шаманов-то давно нет.
- Есть шамана. Ты их не видела.
- Невидимки, что ли?
- Невидимки, - согласился Чумбока. - Твоя видела: бубен нет - шаман нет. Моя видела: бубен нет - шаман есть.
- Чего им теперь-то прятаться? Теперь все позволено: дури людям головы, как хочешь.
- Теперь шамана вернись. А то было много-много солнца назад.
- Все равно сочинил ведь? Не верю, что ты такой глупый был.
- Сочинила мало-мало, - признался Чумбока.
- А как у вас, у нацменов, с бабами?
- Ты говори - жена?
- Ну, с женами. Как у вас?
- Жена - хорошо. Много работай, все делай.
- А ты чего?
- А я дома сиди, думай, как жить дальше.
- Хорошо устроились...
- Хорошо, хорошо...
Ухмыляясь, Чумбока пополз в угол нар, пошебуршился там и затих. И почти сразу тихонько захрапел, удивив таким умением засыпать.
Сизов посмотрел в сумрачное окошечко, накрылся с головой оленьей шкурой, предложенной предусмотрительным Чумбокой, и тоже попытался уснуть. Но сон долго не шел, думалось о золоте, которое надо найти, о Хопре, каким-то образом разузнавшем обо всем и теперь шатающемся где-то рядом. И, конечно, о Саше Ивакине думалось, о том, как бы он обрадовался, узнав о найденном касситерите. И еще он думал о золотом ручье. Был бы жив Саша, взяли бы они лицензию на старательство, и пошло бы у них дело, которое не дало бы пропасть в это сволочное время...
* * *
Проснулся Сизов от непонятных стуков за стеной. По телу растекалась бесконечная слабость. Это обрадовало: слабость - начало выздоровления. Открыл глаза, увидел солнечный свет в оконце. Пересилив себя, поднялся, толкнул тяжелую дверь.
Света было так много, что он зажмурился. Солнце, только приподнявшееся над дальней сопкой, жгло полуденным зноем. Сизов понял, что день будет нестерпимо жаркий, если уже с утра так палит.
Снова что-то стукнуло за углом. Он шагнул с порога, увидел Красюка, бодрого и веселого, кидавшего полешки в ближайшую лиственницу.
- Ты что делаешь? - удивился Сизов.
- В городки играю, - невозмутимо ответил Красюк.
- Для того, что ли, дрова заготовлены?
- А чего им сделается?
- Дрова должны лежать на своем месте.
- Так их там еще много. Нам хватит.
- А другим?
- Каким другим?
- Еще и заготовить бы, что вчера сожгли, а ты разбрасываешь, - угрюмо сказал Сизов. - Подбери.
- Больно надо. Не для того уходил с лесоповала, чтобы здесь выламываться.
- Кто-то ради тебя выламывался, дрова заготовлял.
- Мало ли дураков.
- Шатуном хочешь жить?
- А что? Медведя все боятся.
- Боятся? Он пухнет с голода, кидается на любую падаль и попадает под пулю первого же охотника.
- Ладно, не каркай. Подумал бы, что пожрать.
- Тайга кормит только добрых людей.
- На добрых воду возят, - засмеялся Красюк. Он поднял несколько полешек, положил в поленницу и пошел к двери избушки, крикнул с порога: Ты как хочешь, а я пойду чалдона будить.
- Разве Чумбока еще спит? - удивился Сизов.
Это было не похоже на таежного жителя, чтобы проспал восход солнца, и Сизов тоже шагнул к двери, обеспокоенный, - не заболел ли нанаец? Но тут из зимовья послышался восторженный вопль Красюка:
- Гляди, что нашел! С такой прибылью - куда хошь.
Из раскрытых дверей вылетела связка шкурок. Сизов наклонился, разгреб руками мягкую груду мехов. Были здесь шкурки горностая, колонка, белки, лисицы, с полдюжины черных соболей.
- Где взял? - спросил он.
- В чулане висели. Как думаешь, что за это дадут?
- Петлю.
- Чего-о?!
- Петлю, говорю! - взорвался Сизов. - Так по-собачьи жить - сам повесишься!
Он сгреб меха и понес их в зимовье.
- Ты чего?! - заорал Красюк.
Сизов бросил меха, схватил топор, лежавший у порога.
- Если ты шатун, так я сейчас раскрою тебе череп, и совесть моя будет чиста.
Красюк попятился, растерявшийся от невиданной решимости тихого Мухомора.
- Ты чего?!
- Они не твои и не мои эти меха, понял? Нельзя жить зверем среди людей, нельзя! Если хочешь, чтобы тебе помогали, будь человеком. Человеком будь, а не скотом.
Красюк неожиданно захлопнул дверь, крикнул изнутри:
- А я сейчас ружьишко у чалдона возьму, посмотрим кто кого!
Это было так неожиданно, что Сизов растерялся. И вдруг он вздрогнул от того, что дверь резко, со стуком, распахнулась. Красюк был без ружья, весь вид его говорил об испуге и растерянности.
- Ушел!
- Кто?
- Чалдон ушел.
- Ну и что?
- Ментов приведет.
- Не мели ерунду...
- Давно ушел, видать, еще ночью. У, хитрая сволочь! Про шамана голову морочил. Драпать надо, драпать, пока не поздно!..
Сизов молчал, ошеломленный. Слишком много навалилось на него в этот утренний час, слишком разным представал перед ним Красюк за короткое время. Он стоял неподвижно, забыв, что еще держит топор, и пытался понять непостижимо быструю трансформацию этого парня. Как в нем все вместе уживается - ребячья готовность к игре, шутке и отсутствие элементарной благодарности, слепая жадность, беспредельное себялюбие и такая же беспредельная злоба, даже готовность убить? Сколько, еще в тюрьме, ни приглядывался Сизов к блатным, не мог понять их. Что ими движет? А теперь понял: ничто не движет, они беспомощны, они рабы самовлюбленности и жадности, собственной психической недоразвитости. Они рабы и потому трусы.
Мимолетным воспоминанием прошел перед ним и прошлогодний разговор с другом Сашей, когда они почти то же самое говорили о так называемых "новых русских", которые в большинстве своем отнюдь не являются русскими, о сильных перед слабыми, ничтожных перед сильными. И очень опасных своей бесчеловечной мстительной жадностью и жестокостью. Недаром сатанинское племя киллеров выскочило из адских недр именно с появлением этих "нерусских русских".
А Красюк все метался. Выволок шкуру оленя, под которой Сизов спал ночью, бросил на нее вчерашнее недоеденное мясо, стал заворачивать.
- Ты чего? Собирайся. Накроют ведь.
Сизов молчал, стоял опустошенный, оглушенный, растерянный.
- Ты как хошь, а я дураком не буду.
Снова нырнув в низкую дверь чуланчика, Красюк вдруг затих, увидев под шкурами то, чего никак не ожидал увидеть, - вещмешок из знакомой камуфляжной ткани.
Ему показалось, что остановилось сердце: именно в такой сидор укладывал он то припрятанное золотишко - два шелковых мешочка, запаянных в толстый полиэтилен.
Красюк поднял вещмешок за лямки и задохнулся еще раз: руки сами вспомнили вес - тот самый.
- Что еще нашел? - насмешливо спросил Сизов.
- Все то же, - ответил Красюк, стараясь не выдать себя срывающимся голосом.
Торопясь, ломая ногти, он развязал вещмешок, сунул внутрь руку и на ощупь сразу узнал то, что помнилось ему все это время.
Он снова затянул узлом лямки, завернул вещмешок в какую-то подвернувшуюся под руку шкуру, вынес, схватил в охапку все, что собирался забрать с собой, и нырнул в чащу.
Постояв минуту в недоумении, Сизов подобрал разбросанные шкурки, отнес их в чуланчик, долго развешивал по стенам. Когда снова вышел на порог, увидел Чумбоку, согнувшегося под тяжестью ноши. Нес он подстреленную косулю.
- Вота, - сказал Чумбока, сбросив косулю у порога и приветливо улыбаясь. - Кушай нада. Кушай нету - сила нету.
- Красюк в тайгу убежал, - сказал Сизов. - Решил, что ты пошел милицию звать. Дурной он, Красюк-то, всего боится.
- Людя боись - сам себя боись, - подытожил Чумбока.
- Найти его надо, пропадет в тайге.
- Пропадай нету, - ответил Чумбока и спокойно принялся разделывать косулю.
- Заблудится.
- Заблудись нету. Одна сопка иди, другая сопка иди, обратно вернись. Моя найди его.
Сизов не счел нужным торопить Чумбоку. А сам идти искать Красюка не мог. Он вошел в избушку, упал на нары, чувствуя, что нет у него сил даже шевелиться, не то что бегать по тайге за этим дурнем.
Сквозь дремоту он слышал, как Чумбока прошел в чуланчик, шумно завозился там. И затих. Потом вошел в избушку и замер в дверях.
- Что-то не так? - спросил Сизов, вдруг ощутив тревогу. - Красюк твои меха разбросал, так я их все повесил как надо.
- Капитана - хороший человека, товарища - хитрая росомаха, - сказал Чумбока.
Фраза знакомая, но тон, каким она была сказана, окончательно встревожил, заставил встать.
- Что-нибудь пропало?
- Золото пропала. Твоя товарища - злая человека.
Сизов молчал, поняв вдруг, почему Красюк так заторопился уйти. Сразу подумал о водопаде, где нашел самородки. Неужто и Чумбока там побывал? Впрочем, что удивительного? Для охотника тайга - открытая книга.
- Золото самородное? - спросил он, готовый тут же рассказать о своих находках.
- Песка. - Он изобразил руками размер упаковок. - Моя нашла у Круглого озера, где прошлое лето вертолета упала.
Вот это уж поистине было диво дивное. Искать золото не надо, само нашлось.
- Послушай, Аким, я знаю это золото, оно не твое, его надо вернуть государству.
- Моя понимай, моя хотела...
- Красюк летел в том вертолете. Он один остался живой и спрятал это золото. Мы как раз шли туда, чтобы найти его, сдать в милицию.
Чумбока молчал. В глазах его явно читалось непонимание.
- Она - злая росомаха, - наконец сказал он. - Она все берет себе.
- Красюк не злой, просто слабый человек. Многие при виде золота теряют голову. Его надо найти.
- Моя найди, - спокойно сказал Чумбока и снял с гвоздя ружье, висевшее на стенке.
* * *
Страх гнал Красюка в глубину распадка. Может, это и не страх был, а что-то другое, только остановиться он не мог. Почему-то казалось, что только там, где гуще таежная непролазь, надежней можно укрыться от погони. А что погоня была, это он чувствовал, даже слышал, когда затаивал дыхание, как кто-то ломился через завалы бурелома следом за ним.
В распадке было сумрачно и тихо. Плотно перепутавшиеся сучья цеплялись за ноги, рвали и без того изодранную телогрейку. Он задыхался, продираясь сквозь кусты, припадал к лужицам и ручьям, попадавшимся на пути, тыкался лицом в воду, жадно пил. И снова вскакивал, бежал дальше. Злобное отчаяние держало за горло. Он жалел, что не покопался в чуланчике раньше и не ушел еще вчера, когда можно было прихватить с собой ружьишко чалдона. Почему-то жалел, что верил Мухомору, морочившему голову о разных городах. И еще о чем-то жалел, неясном, давнем, слезно горьком, отчего вся жизнь наперекосяк. Сейчас ему казалось, что он может даже убить кого-то, виноватого в его несчастьях.
Хотелось упасть в мягкий мох и забыться. Отлежаться у костра, поесть. Но он боялся остановиться, боялся, что огонь увидят, что этот проклятый чалдон за километры учует запах дыма.
"Откуда у него мое золото?" - неотвязно вертелось в голове. Ответ напрашивался сам собой: подглядел в прошлом году, как он засовывал сидор в нору под корни лиственницы, дождался, когда все там затихло, и забрал спрятанное. Проще было все объяснить случайностью: охотник же, шатался по тайге, пошуровал в норе, ища зверя, а нашел мешок золота. Как в сказке. Будь это в городе, может, и поверил бы. Но в этом чертовом лесу, где и зная-то ничего не сыщешь...
Временами донимало что-то вроде уколов совести: обещал поделиться с Мухомором. Но ведь это, если бы помог найти. А то ведь сам нашел. Почему же делиться? Несправедливо это...
Теперь была перед ним одна задача: уйти подальше, затеряться в тайге, чтобы уж не нашли. Сизов болен, еле ходит, а чалдон точно кинется по следу. А уж он тут как дома. И у него ружье...
Истерзанная бурей тайга шумела как-то по-новому, будто плакала. Красюк все же решил остановиться, чтобы перекусить да рассудить, куда идти дальше. Да и о ночлеге пора было подумать. Ночь накрывает тайгу внезапно, как шапкой. Застанет в неподходящем месте, всю ночь придется маяться. А завтра снова идти.
Сидя под сосной, он пожевал безвкусное мясо, что прихватил с собой. Решил воспользоваться советом Мухомора и идти к узкоколейке. А там видно будет. Потом лег и задрал ноги на коряжину. Еще когда служил в армии, не раз слышал: лучший отдых ногам, если их поднять.
Но едва лег, как глаза сами собой начали закрываться, и он заставил себя встать. Постоял, оглядываясь, поднял с земли тяжеленный вещмешок, и в тот момент, когда разгибался, увидел близкую вспышку выстрела. И будто палкой со всего маху ударили его по руке, по боку.
Очнувшись, Красюк сразу подумал о нанайце: выследил чалдон. Но из кустов с ружьем в руке вышел Хопер. Схватил сидор и хрипло засмеялся, как закашлялся. Спросил:
- Чего в сидоре?
Красюк застонал. От боли, от досады, от горечи. Что Хопер может выстрелить еще раз, в упор, об этом не подумалось.
- Опять камни?
Не дождавшись ответа, Хопер перевернул вещмешок, вытряхнул из него все на землю, поднял плотный, поблескивавший полиэтиленом сверток, взвесил на руке. Ткнул его ножом, высыпал на ладонь несколько крупинок.
- Вот оно! Рыжевье!..
- Давай... пополам, - неожиданно для самого себя предложил Красюк.
Хопер опять хрипло закашлялся. Шагнул к Красюку, схватив за телогрейку, рывком поднял его.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20