А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

подтвердилась его правота. Гибсон и остальные не поверили ни слову из сказанного им, решили, что он лжет или у него галлюцинации. Однако сегодня днем они вдруг воспылали интересом, захотели выслушать его рассказ с самого начала. Но он им показал, он приложил Гибсона и этого Саймона Чейса, заявил, что не помнит. Почему он должен бесплатно раздавать информацию, которая может принести деньги? В этих шоу на телевидении – как бишь они называются? документальные драмы? – платят хорошие бабки за эксклюзивные интервью, а он был совершенно уверен, что никто больше не видел эту тварь, кем бы она ни оказалась. Ему оставалось только подождать: слух разнесется, и к нему придут. Терпения у него достанет, в его распоряжении – время хоть до конца света.
– Заходил Нейт Грин, – сообщил Рей. – Искал тебя.
– Еще бы, – улыбнулся Пакетт. – И что ты ему сказал?
– Что не видел тебя.
– Ну и держись на этом, идет?
«К черту Нейта Грина, – подумал Пакетт. – Есть рыба покрупнее, чем уотерборская „Кроникл“, намного покрупнее».
– Конечно, Ржавый, – согласился Рей. – Не мое собачье дело.
Пакетт допил вторую порцию. Теперь он в самом деле чувствовал себя отлично. Даже Рей относился к нему с уважением.
С улицы вошел незнакомец, сел у дальнего конца стойки и заказал стакан вина. Когда Рей наливал ему, тот спросил:
– Не знаете ли вы человека по имени Пакетт? Мистера Ржавого Пакетта?
Пакетт замер, притворно сосредоточившись на доске с меню, висевшей над стойкой.
– Угу, – ответил Рей, не глядя в сторону Пакетта. Он поставил бутылку в холодильный шкаф и опять стал нарезать лаймы.
– Вы его видели?
Пакетт отметил в голосе посетителя акцент – не другого штата, иностранный, похожий на какой-то европейский.
– Возможно, – согласился Рей. – У вас с ним общие дела?
Пакетт разжевал кубик льда и автоматически начал копаться в собственном мозгу, чтобы выявить потенциальную угрозу. Денег он никому не должен, чужие ловушки на омаров в последнее время не прикарманивал, чужие поплавки не срезал, в чужие лодки не врезался, в чужие машины своим грузовиком – тоже... Во всяком случае, насколько Ржавый помнил. Тогда он обратился к возможным хорошим новостям. Может, парень – из большого журнала или из этих документально-драматических шоу и хочет заключить сделку.
Прикинув все вероятные последствия, он ощутил себя в достаточной безопасности, повернулся и произнес:
– Я Пакетт. А вы кто?
– А-а. – Незнакомец улыбнулся, поднялся с табурета, держа свой стакан с вином, и сказал, когда проходил мимо бармена: – Вы весьма осторожны.
Пакетт смотрел, как человек приближается к нему. Тот был высок, на пару дюймов выше шести футов, широкоплеч, с узкими бедрами, ухоженный и вполне независимый на вид. Пакетт решил, что парню под пятьдесят: некогда светлые волосы отмечены легкой сединой, зачесаны назад. Одет в серый костюм, белую сорочку и темный галстук. Кожа – бледная, но не болезненно бледная, а оттого, что не знает солнечных лучей... Пакетт заключил: похож на предпринимателя.
– Я не могу составить вам компанию? – поинтересовался незнакомец.
Пакетт указал на табуретку рядом с собой и подумал:
«Европеец, точно». «Вам» прозвучало как «фам». Немец, или голландец, или из какой-то из тех гребаных стран, которые там все разваливаются.
– Один господин на улице хотел бы поговорить с вами, – произнес незнакомец.
– О чем?
– Он слышал о вас... О том, что вы рассказывали. Пакетт помолчал, потом ответил:
– Хорошо, ведите его.
– Боюсь, это невозможно.
– Почему? – засмеялся Пакетт. – Слишком велик, в дверь не пролезет?
– Что-то вроде этого.
«Фроде»... Что-то «фроде». Немец. Должен быть немцем.
– Эй, Рей, – спросил Пакетт, – ты не запрещал вход толстякам, а?
Рей не засмеялся.
– Не могли бы вы выйти со мной? – повторил незнакомец. – Думаю, вам стоит выйти.
– Что значит – «стоит»?
– С финансовой точки зрения.
– Черт, что же вы сразу не сказали? – Пакетт встал. – Рей, постереги мое место. Если через десять минут не вернусь, звони девять-один-один.
На противоположной стороне улицы стоял черный микроавтобус с тонированными стеклами, так что разглядеть пассажиров было невозможно. Нью-йоркские номерные знаки, как заметил Пакетт, принадлежали водителю-инвалиду.
– Что за хреновина? – удивился он. – «Скорая»? Спутник толкнул в сторону одну из боковых дверных панелей и жестом пригласил Пакетта.
Пакетт наклонился и заглянул внутрь. Там оказалось темно и, насколько он мог различить, пусто. Без всякого явного повода Ржавый ощутил холодок страха.
– Не пойдет, – уперся он.
– Господин Пакетт...
– Слушай, Ганс, я не знаю, кто там, не знаю тебя, не знаю ничего. Зато я знаю, что туда не собираюсь. Пусть он сам выйдет.
– Я же сказал вам...
– Мне плевать. Хочешь говорить о деле, давай говорить на свежем воздухе. Конец связи.
– Извините, – вздохнул человек.
– Чего уж там...
Пакетт не заметил движения рук сопровождающего, но внезапно его обхватили, ноги оторвались от земли, и он почувствовал, что летит в темное нутро машины. Он ударился о ковровое покрытие пола и лежал, потрясенный, слушая, как закрывается дверь, заводится двигатель, и ощущая, что микроавтобус отъезжает.
39
Чейс вытащил последний лист из аппарата факсимильной связи, быстро прочитал.
– Еще один «оид», – с отвращением сказал он.
– Какой теперь? – спросил Длинный.
– Элазмобранхоид. То есть имеющий черты пластиножаберных рыб. – Чейс бросил бумагу на стол. – Некоторые из этих парней, должно быть, получили ученые степени за умение прикрывать собственную задницу. Они просто гениальны в увязывании предположений, которые отлично звучат и совершенно бессмысленны.
За последние сорок восемь часов Чейс связался по факсу со всеми океанологами, которых знал, разослал фотокопии сделанных «поляроидом» снимков стальных зубов и следов когтей на мертвых животных, описал каждое происшествие, случившееся после обнаружения братьев Беллами, и просил высказать мнения – догадки, умозаключения, что угодно (он обещал не разглашать их) – о том, с каким созданием они имеют дело.
Те несколько человек, что соблаговолили ответить, оказались в своих текстах весьма неопределенны и осторожны. Никто не решился указать какое-то конкретное животное, все страховались, пристегивая к предположениям суффикс «-оид» и ничего не добавив к уже уясненному Чейсом.
– Так что теперь, – продолжал он, – у нас есть «кархариноид» – значит, возможно, какая-то акула; «ихтиоид» – возможно, рыба; «пантероид» – возможно, мореходный лев или тигр; а также «элазмобранхоид». – С минуту он тупо смотрел на кипу факсимильных копий, потом перелистал ее и вытащил одну. – Ты знаешь, что, на мой вкус, содержит хоть какой-то смысл? Вот, от криптозоологов.
– Ребят, которые занимаются морскими чудовищами? – уточнил Длинный. – Но они же...
– Чокнутые. Я знаю. Лжеученые, никто не принимает их всерьез. Но только у них хватило ума использовать тот «оид», который мне годится: «гуманоид».
– Послушай, Саймон, – покачал головой Длинный, – ты знаешь факты лучше меня. Тварь, убившая морского льва, находилась по крайней мере в двухстах футах под водой; пузырей на пленке не видно, значит, она не пользовалась аквалангом. А без акваланга никто не опустится на двести футов – во всяком случае, не на такое долгое время, чтобы убить и съесть морского льва.
– Я не сказал, что это человек, я сказал, что это может быть гуманоид... Что-то человеческое... человекоподобное... Черт, да я сам не знаю.
– Ты начинаешь своими разговорами напоминать Пакетта. Его, кстати, нашли?
– Нет, он пропал, исчез, никто не...
Зазвонил телефон, и Чейс снял трубку. Он вздохнул, прикрыл ладонью микрофон, произнес: «Гибсон», потом закрыл глаза, откинулся в кресле и стал слушать причитания полицейского: расходы у того превысили все мыслимые размеры; он гоняет свои лодки двадцать четыре часа в сутки, личный состав дежурит по две смены; за ним охотится пресса; статья в «Кроникл» под заголовком «Чудовище сожрало сторожевого пса», где Нейт Грин провел параллель с неразгаданными смертями братьев Беллами и Бобби Тобина, собрала репортеров из всех информационных агентств страны; некий продюсер собрался делать телефильм «Демон из глубины»; от звонков торговцев недвижимостью, владельцев ресторанов и прочих мирных обывателей телефоны в отделе полиции светятся не хуже рождественской елки.
Как обычно, хныканье Гибсона заключало вопрос с оттенком обвинения: Чейс считается тут самым башковитым ученым парнем, так что же он намерен делать в связи с происходящим?
– А каких действий ты от меня ждешь? – спросил Чейс, когда Гибсон закончил. – Чтобы я обошел великий океан на своей маленькой лодке? Но я даже не знаю, что должен искать. Ребята из лаборатории подготовили анализ слизи, которую нашли на полу в гараже?
– И да и нет, – ответил Гибсон. – Думаю, они зарыли головы в песок. Я сказал, что не слезу с них, пока не получу окончательные результаты анализа по ДНК.
– Почему? Что они полагают?
– Они говорят, это выделения какого-то млекопитающего.
– Какого?
– Они считают... – Гибсон колебался, словно не решаясь выразить информацию словами. – Они говорят, похоже, что это выделения человека. О боже, Саймон...
Чейс повесил трубку, встал и спросил Длинного:
– Где наш местный специалист по млекопитающим?
– Где обычно, внизу с детьми и морскими львами.
* * *
Спускаясь с холма, Чейс и Длинный увидели Макса и Элизабет, игравших в бассейне с морскими львами; Аманда наблюдала за компанией с бетонного бортика.
Страх у морских львов все увеличивался: Аманда утверждала, что они стали болезненно нервными. Животные избегали воды – любой, не только морской. В течение двух дней они отказывались войти в бассейн по команде хозяйки.
В отчаянии Аманда позвонила во Флориду коллеге, работавшему с дельфинами, и выяснила, что разумные млекопитающие чрезвычайно хорошо реагируют на детей, особенно на не вполне здоровых: они, очевидно, вступают с ними в какую-то необъяснимую, вероятно парапсихологическую, связь. Аманда попросила Элизабет помочь ей в опытах, и результаты оказались изумительными.
Когда животные уже не подчинялись Аманде напрямую, они позволяли Элизабет приближаться, гладить их и каким-то образом уговорить войти за ней в воду, чтобы играть с ней и с Максом.
Аманду так увлек успех эксперимента, что она передавала через Элизабет все новые и новые указания и убеждала девочку ставить перед зверями собственные задачи, пытаясь раздвинуть пределы межвидового общения.
Услышав, что подошли Чейс с Длинным, Аманда показала на детей и морских львов и заметила:
– Это какое-то чудо.
– Мне бы нужно поговорить с вами пару минут, – попросил Чейс. – Речь идет о лабораторных анализах Гибсона.
– Я тоже хотела подняться к вам обсудить новости, но решила, они не настолько важны, чтобы прерывать занятия. Я сочла, что мы ничего не сможем сделать.
– Относительно чего?
– Я только что говорила во времянке по радио с пилотом самолета, он вызвал меня.
– Я полагал, что вы с ним распростились и рассчитались, – сказал Чейс, – раз морские львы отказываются работать.
– Думаю, ему просто интересно, что мы тут делаем. В общем, он искал меч-рыбу для промысловиков и увидел на этой стороне Блока рыболова-спортсмена, оставляющего здоровенный след приманки. Пилот решил, что нам не мешает знать об этом. Он сказал, похоже, парень ловит белых акул.
– Должно быть, парень не в себе. После всей этой шумихи вокруг наших мрачных загадок выходить в море и разбрасывать приманку? – Чейс нахмурился. – Кроме того, я никак не могу ему помешать. Закон не запрещает приманивать рыбу.
– Не запрещает, – согласилась Аманда, – но существует федеральный закон, не позволяющий использовать в качестве наживки детенышей афалины. А пилот сказал, что наблюдал именно это.
– Дельфинов! – воскликнул Чейс. – Он уверен?
– Вполне. Но я подумала, пока мы дозвонимся до береговой охраны, или департамента по охране окружающей среды, или еще куда-то...
– А он опознал лодку?
– Да, сказал – лодка из Уотерборо. «Бригадир».
– Не может быть... Он, наверное, ошибся.
– Почему?
– Просто не может быть. – Чейс направился к времянке.
– О чем вы хотели поговорить? – крикнула Аманда ему вслед.
– Минуту, – бросил Чейс.
Длинный вошел под навес вслед за Чейсом.
– Сэмми? – сказал он. – Не верю.
Они знали Сэмми Медину уже пятнадцать лет, это был преуспевающий и ответственный владелец сдаваемой под фрахт лодки. Недавно он возглавил кампанию за ограничение как коммерческого, так и спортивного вылова рыбы.
– Если это вообще «Бригадир», – заметил Чейс. – С самолета трудно разобрать. Но мы сейчас выясним. Сэмми мне врать не будет.
На стене во времянке висел телефон. Чейс снял трубку, набрал номер, поговорил пару минут, положил трубку на аппарат и сказал Длинному:
– Черт меня возьми.
– Это был Сэмми?
– Собственной персоной, – кивнул Чейс. – Он дома... Выходной, давит мух. Говорит, получил заказ: чистый фрахт лодки, ни его самого, ни его команду не наняли, только аренда лодки без всяких дополнений. За десять тысяч долларов в день!
– Что же это за рыбалка по десять штук в день? – удивился Длинный.
– Я тоже хотел бы узнать. – Чейс помолчал. – Угадай, кто арендовал его лодку?
– Дональд Трамп?
– Нет. Ржавый Пакетт.
– Пакетт?! У Пакетта нет столько капусты, да и ни у кого здесь нет. И потом, что Пакетт собирается делать с...
– Он не ловит больших белых, Длинный, – сказал Чейс. – Сэмми говорит, этот тупой ублюдок думает, что нашел чудовище... Или, по крайней мере, убедил в этом какого-то болвана с тугим кошельком. Или убедил в том, что найдет.
40
Существо лежало в зарослях кустарника, вслушиваясь в звуки собственного дыхания и в звуки жизни среди окружающих деревьев. Оно воспринимало все шумы, разделяло и запоминало для позднейшей идентификации.
Существо настраивало органы чувств.
Когда оно покинуло воду, в нем начали происходить изменения. Существо отмечало их, но не понимало. Чем дольше его сосудистая система, сердце и мозг пропитывались и насыщались смесью кислорода и азота – воздухом – взамен воды, где преобладал водород, тем больше, казалось, оно понимает и вспоминает, и тем больше становились его способности к новым решениям.
И вместе с изменением химических процессов менялась жизнь существа.
Оно знало, например, кем было когда-то. Мозг выдавал названия разных предметов и животных, хотя голос еще отказывался их произнести. В голове крутились всевозможные слова, пробуждавшие память о таких несхожих чувствах, как гнев, ненависть, гордость и восторг.
Существо сознавало величие собственной силы и вспоминало – хотя и смутно – удовольствие, которое доставляло применение этой силы. Припомнило оно и другие удовольствия: управление своей силой, причинение боли, нанесение смертельных ран.
Существо соорудило укрытие, выкопав неглубокую канаву и прикрыв ее ветвями и листьями. До сих пор оно оставалось незамеченным, если не считать любопытной собаки, которую оно убило и съело.
Существо постигло, что не может преследовать и поймать большинство из диких животных, снующих в зарослях, но начало учиться заманивать их в ловушку. Однако пока оно еще не смогло добыть достаточно пищи, чтобы удовлетворить огромную и все возрастающую потребность в энергии. По мере увеличения сил увеличивались и запросы: чем больше энергии расходовало существо, тем больше ее требовалось; а чем больше оно ее потребляло, тем больше приходилось расходовать, чтобы утолить растущую потребность.
Существо стало активным, а не рефлекторно осторожным, познавая, чего избегать, а с чем бороться, что безвредно и что опасно.
Хотя прошлое и будущее все еще являли собой картины, покрытые туманом, местами туман начал рассеиваться, и теперь существо видело цель: выполнить свою миссию – уничтожать.
Сейчас оно отдыхало, слушая голоса птиц и белок, шаги лисицы и оленя, шелест ветра в ветвях и плеск мелкой волны на прибрежной гальке.
Неожиданно донеслись новые звуки: неуклюжая поступь в подлеске, тяжелая и беспечная. И голоса.
Существо повернулось и встало на колени, потом гибким движением поднялось на ноги и стало вглядываться сквозь кустарник в том направлении, откуда раздавались эти звуки.
– Черт! – выкрикнул юнец по имени Честер, растирая бедро. – Не хватало еще сломать ногу в этих колдобинах.
– А ты смотри, куда идешь, – отозвался его друг Тоби.
– Как ни смотрю, понять не могу, зачем мы сюда притащились.
– Я тебе говорил: здесь полно зверья.
– А еще – это частная собственность.
– Я тут был миллион раз, их не колышет.
– Да? А для чего же тогда вывески: «Охота запрещена, уматывайте к черту»?
– Страховка, – объяснил Тоби, которому уже исполнилось семнадцать и который располагал, таким образом, двумя лишними месяцами мудрости по сравнению с Честером. – Они обязаны их ставить.
– Ну, если они натравят на нас копов, то эту идиотскую штуку украл ты, а не я... Не думай, что не скажу.
– Ты помогал.
– Я смотрел.
– Один хрен.
– Кроме того, – заметил Честер, – я не понимаю, почему ты решил, что сможешь подстрелить хоть одного дурацкого енота этой идиотской штуковиной.
– На коробке написано: точность гарантируется до пятидесяти ярдов. Потом, может, нам вместо енота олень попадется.
– Ты что, и не думай! Сезон закрыт, я в эти игры не играю.
– Не будь козлом.
Они прошли еще несколько ярдов и остановились перед большим деревом, возвышающимся из густого сплетения ветвей и листьев.
– Отлично, – бросил Тоби, шагнув в заросли и обходя дерево.
– Это ядовитый плющ, – сказал Честер.
– На тебе длинные штаны.
– И что же здесь отличного?
– Рядом – каштан. Они пойдут прямо к нему, так как любят каштаны.
– Кто они?
– Зверье... Всякое.
– Я смотрю, ты знаток.
– Заткнись.
Они опустились на колени у дерева. Из колчана на поясе Тоби вытащил графитовую арбалетную стрелу длиной в восемнадцать дюймов со стальным наконечником. Приклад арбалета он упер в землю, натянул тетиву, взвел курок и положил стрелу в желоб.
– Как же эта штука полетит в цель без оперенья? – спросил Честер.
– Желоб закрутит ее, как нарезной ствол.
– Наконечник даже не зазубрен.
– Ты баран. У пули тоже нет зазубрин. У этой штуки убойной силы хватит, наверное, и на носорога.
– Или бегуна трусцой. По этому поводу можно будет по душам поговорить с...
– Заткнись, говорю!
Честер с минуту помолчал, а потом прошептал:
– Ну и что мы будем делать теперь?
– Что всегда делают охотники? Ждать.
* * *
Их было двое: один жирней, чем другой, но оба медлительные и уязвимые... Однако явно вооруженные, хотя существо не могло понять – чем. Оно наблюдало, намереваясь повременить и посмотреть, что они станут делать.
Они ничего не делали, просто сидели в кустах. Голоса птиц замолкли, так же как и цоканье белок. Существо медленно подвинулось влево, чтобы открыть себе проход к ним. Оно легко могло достать их – одного, потом другого – и утащить обоих в свое укрытие. Сначала жирного.
* * *
– Что это было? – спросил Честер.
– Что – это?
– Шум позади нас.
Тоби обернулся посмотреть, но увидел лишь заросли.
– Плюнь, – ответил он. – Здесь охотимся мы. Ты же не думаешь, что кто-то собирается подкрасться к нам!
– Ненавижу лес, – признался Честер. – Я... Тоби!
* * *
Жирный увидел существо и старался шумом привлечь внимание приятеля.
Существо выскочило из подлеска и двумя стремительными прыжками достало жирного. Когтями одной руки оно глубоко впилось жирному в грудь, а другой – в глаза и череп, отогнуло ему голову назад и зубами разорвало гортань.
Жирный умер быстро.
Существо повернулось ко второму.
* * *
– О боже... господи... боже мой... господи...
Тоби отшатнулся. Кто-то схватил Честера, кто-то огромный, серо-белый, и кровь хлестала во все стороны, потому что... О боже, о господи!.. Эта тварь ела его!
Тоби ударился спиной о ствол дерева.
Теперь существо поворачивалось к нему. У этого создания были желтоватые волосы, стальные зубы и белые глаза, похожие на бильярдные шары, а габаритами оно превосходило Арнольда Шварценеггера.
Тоби вскинул арбалет и, держа его перед собой, попытался сказать что-то, но не смог произнести ни слова. Он нажал на спусковой крючок.
Графитовая стрела сошла с желоба, и арбалет дернулся. Тоби увидел, как стрела поразила существо и вошла в него, выбив небольшую струйку чего-то похожего на кровь.
Но тварь не остановилась.
Завывая от ужаса, Тоби уронил арбалет, бросился за дерево и побежал.
В боку, под ребрами, странно жгло. Существо увидело, что из его тела торчит какой-то предмет, схватило его, выдернуло и отбросило в сторону.
Рана оказалась не тяжелой, ничто жизненно важное не пострадало, но боль замедлила движения существа и отвлекла его. Оно остановилось, наблюдая, как человек, спотыкаясь, ломится сквозь кусты. Потом существо вернулось к жирному, собираясь уволочь его в свою яму.
Здесь оно впервые познало чувство предвидения: второй человек может вернуться, возвратиться для охоты на существо. И не в одиночку. Существо оказалось в опасности, для борьбы с которой требовалось выработать какой-то план.
Оно уселось, прислонившись к большому дереву, и принудило мозг работать, прогнозировать, взвешивать, изобретать.
Первая задача очевидна: остановить кровотечение, чтобы выжить в ближайшее время. Существо набрало листьев из лесной подстилки, оторвало клок мха со ствола дерева, скомкало все это и запихало в рану.
Чтобы насытить себя, оно когтями содрало с жирного полоски плоти и проглотило их. Существо съело столько, сколько, как оно чувствовало, требовалось, а потом заставило себя есть еще, пока не поняло, что следующий кусок спровоцирует рвоту.
Теперь, как оно понимало, следовало скрыться, найти иное, более безопасное место.
Существо поднялось и направилось туда, где лес выходил на берег. Оно постояло под деревьями, чтобы убедиться в отсутствии слежки, потом шагнуло в воду.
Существо не могло погрузиться, но могло плыть; оно не могло больше кормиться в море, но могло выжить, пока не доберется до другой суши.
Как прежде существо узнало свое прошлое, так теперь оно начинало распознавать свое будущее.
41
Море было абсолютно спокойным, ветра недоставало даже, чтобы поднять зыбь. «Мако» сразу вышла на редан и полетела по зеркальной глади на скорости сорок миль в час.
– Я все думаю, кто же это прибыл с десятью кусками, – прокричал Длинный сквозь рев лодочного мотора.
– Наверное, какой-нибудь продюсер с телевидения, – ответил Чейс от штурвала.
– Ну, тогда они должны молиться дьяволу, чтобы эта тварь не поднялась на поверхность.
В глубоком проливе к юго-западу от острова Блок стояла на якоре единственная лодка. Хотя до нее оставалось еще четверть мили, Чейс узнал ее сразу же.
– Это лодка Сэмми, – сказал он. – Белая с голубой полосой. Выносной трап – ловить тунцов... Выносные площадки.
Солнце освещало небо на западе, опускаясь у них за кормой. Длинный приложил ладонь козырьком ко лбу и сощурился.
– На юте два идиотских устройства на марлинов, – доложил он. – Стальные поводцы. В рубке только два парня.
– Один – Пакетт?
– Ага. – Длинный помолчал, вглядываясь. – Другой – здоровый детина, не меньше меня. Похоже, обнимает АК-47.
– Обнимает, – уточнил Чейс, – а не целится.
– Пока нет.
Проходя мимо более крупной лодки, Чейс держался от нее в сотне ярдов. Он не увидел ни других членов команды, ни камер, ни звуковой аппаратуры.
– Они не снимают кино, – сказал он. – Они охотятся. Он обошел лодку Сэмми, выключил передачу, и «Мако» начала дрейфовать рядом с рыбаками. Пакетт перегнулся через борт и заорал:
– Отвали, Чейс! Каждый раз, как мне идет фишка, ты находишь способ меня трахнуть. Человек имеет право зарабатывать на жизнь.
– Только не убийством дельфинов, – ответил Чейс. – Тебе предстоит провести несколько лет в маленькой комнатушке и в полном одиночестве.
– Ты ни хрена не знаешь. – Пакетт сунул руку в карман, вытащил какую-то бумагу и помахал ею. – Этих дельфинов убил вирус, их и еще дюжину. Мы купили их в лаборатории в Мистике.
Чейс колебался. Пакетт говорил вполне возможные и даже разумные вещи. В последние годы сотни, а может, и тысячи дельфинов нескольких видов были выброшены морем на Восточном побережье – они погибли от заражения вирусом, происхождение которого оставалось загадкой. Предполагали, что катализатором болезни выступает загрязненная вода, но, видимо, никто не знал пока, какое именно загрязнение повинно в происходящем: канализационные стоки, сельскохозяйственные сбросы или химикаты.
– И что же вы тут делаете, ты и этот Рэмбо? – Чейс указал на крупного человека с автоматом на груди.
Прежде чем Пакетт успел ответить, Длинный толкнул Чейса локтем. Тот поднял взгляд и увидел видеокамеру, установленную на ограждении ходового мостика рыболовного судна. Камера поворачивалась вслед за перемещением «Мако».
– Ловим больших белых, что еще? – огрызнулся Пакетт. – За хорошие челюсти белой акулы легко можно взять пять штук.
– Ржавый, не вешай мне лапшу на уши, я знаю, что... Вмешался человек с автоматом:
– Мы не нарушаем никакого закона. Это все, что вас должно заботить.
– Нет, меня заботит другое. Я знаю, что вы, по вашему мнению, ищете, но вы совершенно не представляете, что...
Из репродуктора, установленного где-то под рубкой, неожиданно раздался голос – какой-то бесплотный, четко артикулированный, неестественный, звучащий почти механически, с сильным акцентом.
– Руди! Зайди! – выкрикнул он.
Человек передал автомат Пакетту, повернулся и вошел в каюту.
«Мако» отнесло от стоящей на якоре лодки. Чейс отработал мотором реверс и задним ходом снова поставил «Мако» к борту рыболова.
Пакетт держал наведенный на них автомат у пояса.
– Убери ствол, Ржавый, – сказал Длинный. – Ты и так по уши в дерьме.
– А ты заткни его пробкой, Джеронимо, – посоветовал Пакетт.
На палубу вышел Руди.
– Бросайте мне конец, – предложил он, – и поднимайтесь к нам на борт.
– Зачем? – спросил Чейс.
Репродуктор прогудел:
– Вы!
Чейс посмотрел в видеокамеру и ткнул в себя пальцем.
– Да, вы. Вы сказали, что знаете, чем мы занимаемся?
– Боюсь, так, – ответил Чейс.
– Поднимитесь... Пожалуйста... Вы и ваш спутник. Думаю, мы нужны друг другу – вы и я.
42
В каюте было темно; стекла в дверях – тонированные, шторы на окне задернуты. Воздух внутри оказался кондиционированным – прохладным и сухим.
Когда глаза привыкли к полумраку, Чейс и Длинный увидели, что вся мебель из каюты убрана и заменена чем-то похожим на оборудование реанимационной палаты. В центре помещения стояло кресло на колесах и с мотором, в нем сидел мужчина. Резиновая трубка от цифровой панели тянулась через подвешенную бутыль к вене на одном из локтевых сгибов этого человека. В другой руке он держал шланг, соединенный с кислородным баллоном. Позади него размещались разные аппараты, в том числе электрокардиограф и сфигмоманометр, а перед ним свисал сверху цветной телевизионный монитор, дававший изображение юта лодки.
Мужчина был, очевидно, стар, но насколько, сказать не представлялось возможным из-за выбритой головы и темных очков, закрывавших глаза. Судя по широким плечам, когда-то он был физически очень мощным, но теперь как бы усох. От груди до колен человек был закутан в одеяло.
Он поднял руку с кислородным шлангом, сдвинул в сторону широкий галстук-шарф и прижал шланг к горлу. Грудь поднялась, показывая, что легкие наполнены.
Потом человек заговорил, и озадаченный Чейс понял, что слова исходят не от него, а из ящика позади кресла.
– Где он?
«Он? – подумал Чейс. – Кто „он“?»
– Не знаю, – сказал он. – А теперь скажите вы мне: что оно такое?
Сидящий в кресле-коляске снова коснулся шлангом горла и заговорил:
– Прежде он был человеком. И стал объектом великого эксперимента. Что он такое сейчас – сказать невозможно. Может быть, мутант. Наверняка – хищник. Он не прекратит убивать, потому что его сделали именно для этого.
– Кто? И почему вы думаете...
– Я знаю, что ему требуется. Если я смогу завлечь его в...
Инвалид оборвал предложение – иссяк воздух; он пережидал, словно набираясь сил, чтобы дышать.
– Что значит «был объектом эксперимента»? – спросил Длинный. – Какого эксперимента? Человек сделал вдох.
– Садитесь, – предложил он, указывая на голый пол у двери.
Чейс посмотрел на телевизионный монитор и увидел, что Пакетт выплескивает в море рыбьи потроха и кровь. Второй – Руди – сидел на юте с автоматом на коленях.
– Если он появится, Руди пристрелит его, – пояснил старик.
– Значит, его можно убить, – уточнил Чейс. – Уже легче.
– Кстати, это еще вопрос. – Тон человека чуть изменился, словно он улыбался. – И хороший вопрос: можно ли убить того, кто в действительности не живой?
Чейс и Длинный сели, а хозяин, собрав силы, после минутного молчания заговорил. Сначала он выдавал текст короткими периодами, но постепенно выработал такой ритм вдоха-выдоха, который позволял выражать мысли не прерываясь.
Чейс закрыл глаза. Смотреть, как шланг прикасается к горлу и отрывается от него, как вздымается и опускается грудь, было неприятно. Слова лились на него, слагаясь в картины.
– Меня зовут Якоб Франк, – представился человек. – Я родился в Мюнхене и перед войной работал учеником в аптеке у отца. Мы могли уехать, нас подталкивали к этому, но отец отказался: он имел несчастную веру в изначальную порядочность людей. Отец не мог поверить в болтовню о нацистских планах по отношению к нам, евреям... Пока наконец однажды ночью уезжать уже не стало поздно. В последний раз я видел родителей и двух сестер, когда их выводили из телячьего вагона на запасном пути в каком-то городишке, о котором никто прежде не слыхал. Меня оставили в живых – я был молод, здоров и силен – и определили в рабочие. Я не знал, что участвую в строительстве крематория... Грубо говоря, копал себе могилу. Здоровье, конечно, начало сдавать из-за недостаточного питания, и, оглядываясь назад, я отчетливо понимаю, что через несколько недель или месяцев мне предстояло обратиться в пепел.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15